ЧАСТЬ 2

 

От автора

Качество журналистской информации в теле- и радионовостях

Семь профессиональных граней журналиста ТВ

Пензенские страдания

Облака плывут в Абакан

Арзамасские впечатления

Давайте жить дружно

Муратов против Муратова

Не обещайте деве юной...

Забытые форматы

ИНПУТ приглашает профессионалов, или Телевизор в Салехарде, Кейптауне и Роттердаме

«Неудобный» патриотизм?

Про цензуру

Не цензура, а политконтроль был, есть и будет во веки веков

Монтаж страшная сила!

Брильянт в пол-яйца, или Комплекс полноценности

Видеомемуары: о прошлом ради будущего

Мосты над бездной

«Мангусты будут в пятницу», или Ди-джей из КГБ

Вместо заключения. Аркадий Райкин

О книге Г.В. Кузнецова (В. Алексеев)

 

ОТ АВТОРА

 

С момента выхода первого издания этой книги прошло более трех лет. Для нашего российского ТВ три года большой срок (что лишний раз напоминает о его нестабильности). Поменялись владельцы коммерческих каналов и компаний, названия многих программ и рубрик, опять слышны требования «искать новые формы» и вместе с тем брать все лучшее из опыта прошлых лет вернуть, к примеру, просветительские программы, «поднимать» зрителя, не идти на поводу у рейтингов, создать подлинно общественное ТВ, на подходе новый закон о СМИ и строительство жесткой «вертикали» государственного вещания. Взошли над горизонтом новые «телезвезды».

Тем не менее, автор и издательство решили ничего не менять в первой части книги. Необходимо, на наш взгляд, равняться на исследователей и критиков кинематографа, чьи статьи и книги о фильмах 3060-х годов переиздаются снова и снова, составляя в совокупности историю экранного искусства. В первой части содержится немало такой информации, которую можно назвать базовой (для овладения профессией тележурналиста), что и позволяет говорить о теории нашего дела как о науке. Хороша была бы наука, требующая пересмотра основ каждые три года. Методы работы, специфика зрительского восприятия, взаимодействие журналиста с другими участниками творческого процесса и героями передач роль ТВ в предвыборных кампаниях тут сформировались определенные закономерности, их не надо открывать заново. Что касается названий ушедших в прошлое телепередач, которые рассматривались в качестве примеров это ведь часть истории ТВ. И если эту историю не желают хранить сами телеработники им не до того в погоне за быстротекущим временем, то долг исследователей экранной журналистики, по крайней мере, фиксировать и по мере возможности осмысливать происходящее в этой важной для демократического развития общества сфере.

Можно сказать, что продолжение книги, ее вторая часть, появилось, как ответ на требования читателей более подробно осветить ряд профессиональных проблем и путей их решения. Например, в главе о спецрепортаже довольно бегло упомянута американская шкала оценки видеосюжетов «Приведите шкалу полностью», просят читатели. Извольте, она перед вами, в следующей главе, с существенным дополнением о других факторах, влияющих на качество информации. Как видно, вопрос «что такое хорошо и что такое плохо» остается актуальным в профессию приходят все новые люди. В большом волжском селе Кинель-Черкассы работают и конкурируют целых три телекомпании, но нет ни одного профессионала «пожалуйста, подробнее о том, как делать хорошие передачи». Во время проведения мастер-классов, различных фестивалей и конкурсов остро почувствовалась необходимость уточнить положения о роли журналиста на экране отсюда и глава о «семи гранях» нашей профессии.

И, разумеется, жизнь предъявила новые факты, требующие осмысления, состоялись упомянутые фестивали с десятками телепрограмм, как удачных, так и не очень, конференции ИНПУТ в Кейптауне и Роттердаме с участием россиян. Вместе с тем обострился интерес к проблемам, которые не назовешь новыми это необходимость самоограничения журналистов (особенно после трагедии «Норд-Оста»), внутренняя и внешняя цензура, подлинный и мнимый патриотизм, отношение к нашей истории. Всем содержанием второй части книги автор пытался ответить на вновь и вновь возникающие вопросы.

И это вовсе не значит, что надо зачеркивать написанное раньше, забывать показанное на телеэкране. Во второй части, как и в первой, вы найдете ссылки на опыт прошлых лет, имеющий значение для настоящего и будущего ТВ, рассказ о забытых до поры до времени телевизионных форматах. Завершают книгу, и, надеюсь, станут свидетельством преемственности телевизионных поколений ничуть не устаревшие монологи о ТВ народного артиста СССР Аркадия Райкина, записанные мною когда-то и ждавшие своего часа.

в начало

 

КАЧЕСТВО ЖУРНАЛИСТСКОЙ ИНФОРМАЦ ИИ В ТЕЛЕ– И РАДИОНОВОСТЯХ

 

Журналистская информация – это осведомление людей (массовой рассредоточенной аудитории) о событиях в регионе, стране, мире. Регулярное получение социально значимой информации стало необходимым условием полноценного участия человека в жизни демократического общества. Информационные выпуски, состоящие из устных сообщений и репортажей (на радио их называют «кадры», на ТВ – «сюжеты») о последних событиях, т.е. фактах текущей жизни, составляют опорные точки ежедневной сетки вещания. Все остальные передачи располагаются в интервалах между выпусками новостей. Собственные, «фирменные», новости считаются «лицом» телерадиокомпании, свидетельством ее уровня. Сравнительно небольшие компании (особенно специализирующиеся на музыкальных программах) не имеют собственной службы новостей и довольствуются информацией, получаемой от агентств.

В мировой практике выработана система критериев, по которым оцениваются как отдельные информационные материалы, так и выпуски новостей в целом. Все началось, видимо, с трехбалльной шкалы американской «желтой» прессы: необычное событие с обычным человеком оценивается в один балл; событие из жизни «звезды», пусть рядовое, – тоже. Выдающееся событие с необычным героем – два балла. Если ничего выдающегося в информации нет, то она вообще баллов не получает, а отправляется в корзину.

Позже появилось пять более серьезных критериев оценки, при наличии хотя бы одного из которых информация имеет право быть обнародованной:

1. Если информация имеет для зрителя (слушателя, читателя) прикладной, утилитарный смысл, и человек в зависимости от полученных сведений может корректировать свои дальнейшие действия. Сюда относятся новости «от моды до погоды», курсы валют и пр. На волнах специализированных радиостанций – сведения о дорожных «пробках» или о предстоящих концертах знаменитостей.

2. Если информация повышает престиж ее носителя («о чем я мог бы рассказать знакомым») или если с ее помощью удовлетворяется любознательность людей.

3. Хороша информация, вызывающая сопереживание зрителя (на одном полюсе находятся благородные поступки, подвиги; на другом – катастрофы, криминал).

4. Если информация вызывает соучастие в ситуации: «а как бы я ответил на этот вопрос»?

5. Если информация имеет эстетическую ценность.

При всей простоте эта шкала критериев может неплохо работать в условиях оперативной подготовки выпуска новостей. Скажем, репортера отправляют на задание, так как администрация мэра (губернатора, президента) желает видеть на экране очередное важное совещание. Тут-то репортер и продюсер должны задуматься: а как изменится жизнь нашего зрителя (слушателя) в результате принятия на этом совещании решений (пункт 1)? Может быть, удастся получить кулуарные сведения, о которых люди будут толковать завтра в транспорте и на работе (пункт 2)? Если дать две-три точки зрения на обсуждаемую проблему, то это вовлечет зрителя в процесс обсуждения и принятия решений (пункт 4).

А если ни одному из этих критериев материал не отвечает, то журналисты окажут руководству «медвежью услугу», показав очередное скучное мероприятие. Только путем прогнозирования реакции зрителя может быть осознана ценность (или бесполезность) любой информации. К сожалению, довольно часто вместо учета интересов зрителя информаторы думают лишь о том, как угодить начальству.

Упоминавшийся в первой части этой книги «Оценочный лист видеосюжета», привезенный репортером Петром Ровновым из Школы журналистики Колумбийского университета (США, штат Миссури), растиражированный на ксероксе и отправленный во многие местные телекомпании, может помочь членам творческих групп находить опорные точки возможного стилевого единства репортажа. Этот лист, однако, не охватывает всего многообразия решаемых на каждой съемке задач. Здесь ничего, например, не сказано о допустимости панорам и трансфокаторных отъездов-наездов: всего лишь «правильное использование» их. А ведь правила в компаниях разные. Так что смотрите на лист как на одну из попыток формализовать (в учебных целях) некоторые параметры репортерского и операторского ремесла. Предлагаем русский перевод этого документа, сделанный П. Ровновым.

 

Оценочный лист видеосюжета

 

ВИДЕО

Баллы

Правильное использование фильтров при съемке

1

Отсутствие засветки

1

Отсутствие больших теневых пятен

1

Наличие (при необходимости) искусственного света

1

Наличие резкости кадра

1

Отсутствие в кадре микрофона

1

Наличие (при необходимости) штатива

2

Горизонтальный уровень камеры

1

Камера достаточно приближена к объекту (действию)

1

Творческий подход (камера показывает то, что не видит глаз)

2

Правильное оформление интервью

1

Хорошо выбран второй план для интервью

1

Хороший естественный звук

1

Эффектное использование макрофокуса

1

Эффектные крупные планы

1

Эффектный начальный кадр

1

Эффектный финальный кадр

1

Итого 19 баллов

МОНТАЖ

Баллы

Красивое, привлекающее внимание начало

1

Хороший естественный звук в начале

1

Отсутствие очень коротких кадров

1

Чистый монтаж всех звуковых рядов

1

Хорошее звучание голоса на естественном фоне

1

Отсутствие «прыжков» при смене кадров

1

Правильное использование кадров с применением трансфокатора и с панорамами

1

Эффективное использование определенной последовательности кадров

3

Нет пересечения линии симметрии

1

Статичные кадры минимальной длины

1

Нет склеек средний план к среднему, крупный к крупному и т.д.

1

Соединение с помощью естественного звука

1

Чистый, единый уровень записи звука на протяжении всего сюжета

2

Творческий подход в использовании музыки и шумов

2

Итого 18 баллов

ТЕКСТ

Баллы

Основная идея материала четко выражена

2

Хорошая подводка ведущего к сюжету

1

Персонифицированный подход (главный персонаж)

3

Доказательность утверждений и выводов

1

Даны ответы на все поднятые вопросы

1

Есть ответ на вопрос «А кому это все нужно?» (зачем вообще снимался сюжет)

3

Правильное использование голоса за кадром (в нужных местах)

1

Несколько интервью с выражением разных точек зрения

1

Правильная грамматика

1

Отсутствие орфографических ошибок

1

Отсутствие жаргона и штампов

1

Использование разговорного стиля

3

Особые литературные или ораторские приемы

1

Идеальное структурное оформление текста

3

Все части текста логически связаны между собой

2

Итого 25 баллов

Если сюжет пройдет в эфир на «Восьмом канале»

5

Премиальные баллы за отсутствие какой-либо связи между темой сюжета и университетом штата Миссури

5

Предельная оценка за весь материал

72 балла

 

В качестве комментария к этому листу можно было бы написать целую книгу, например, как переизданный многократно американский учебник Майкла Рабигера «Режиссура документального кино». Конечно, фильм и сюжет требуют разного подхода, но начинать-то надо с малых форм, с самых простых вещей. Взять хотя бы горизонтальный уровень камеры. Однажды на Северном полюсе останкинская группа никак не могла помочь коллеге установить камеру горизонтально: океан с торосами в кадре норовил встать дыбом летчики еще в воздухе хорошо угостили оператора. На некоторых каналах операторы, вероятно, никогда не бывают трезвыми, камера гуляет так, что у зрителя начинается морская болезнь. Впрочем, теперь это называется «творческий прием».

Отмечу лишь несколько наиболее любопытных, на мой взгляд, пунктов американского листа, непривычных для нашей сегодняшней практики.

Что значит «если сюжет пройдет в эфир?». На большинстве наших региональных каналов в эфир идет все, что снято. Машину гоняли, бензин жгли, пленку крутили, героям наобещали их прославить... А если забраковать сюжет, то чем заменишь резерва-то нет. Вот и не стараются автор с оператором, их работа в любом случае «обречена на эфир». Если еще учесть, что «мы вгиков не кончали», что были фотографами в ателье или писали информации в райгазете станет понятно, что много баллов по оценочному листу такая продукция не наберет.

А что значат многочисленные упоминания о чистоте монтажа звуковых рядов? У нас уже забыли, что когда-то признаком профессионализма считалось умение репортера наговорить на месте события весь закадровый текст, чтобы не было провалов после «стенд-апа», чтоб не чувствовалось, что репортер уже ушел с места и не та пошла акустика. На вольном воздухе голос звучит совсем не так, как в студии. Не получается сразу наговорить текст? Проявите тогда актерские способности, добейтесь в студии эффекта «натуры», подложите с опытным звукооператором записанные на месте шумы. Хотя где его, опытного, найдешь?

Про оценку «стенд-апов» П. Ровнов в своей дипломной работе написал отдельно (почему-то в оценочный лист это не вошло). «Учитывалось все: насколько сконцентрирована мысль в короткий миг появления нашего перед аудиторией; как точно построены предложения и достаточно ли доходчиво они донесены до зрителя; как одет журналист и хорошо ли он загримирован (у нас было даже несколько занятий по макияжу с опытнейшими мастерами этого дела); умеет ли журналист в кадре владеть мимикой и жестом. Слова должны звучать без запинки, непринужденно и так, чтобы телезрители запомнили и самого журналиста, и станцию, на которой он работает. Это не мелочь все на экране имеет смысл и значение».

«Отсутствие в кадре микрофона» я бы не стал отстаивать так категорично. Микрофон с маркой телекомпании нужен, уместен при оперативных «паркетных» съемках или на событии, когда нет времени прикрепить вашему герою незаметную «петличку». И лучше уж микрофон в кадре, чем попытка использования накамерного микрофона с наездом на недопустимо близкое расстояние, когда широкоугольник уродует лицо. В большом репортаже, в задушевном разговоре, конечно же, микрофон мешает, разрушает эстетику кадра. В 19701980 годы в получасовых передачах о нашей стране, шедших по Первому каналу, мы прятали громоздкие микрофоны куда угодно: в торшер, букет, чуть ли не в костер. Отсутствие микрофона было делом чести, приближало нашу продукцию к параметрам кинематографа, отдаляло от репортерской поспешности. Тридцать минут мы снимали две недели. Также делом чести был «лауреатский кадр» найти такое, чтоб запомнилось. Видимо, это имели в виду авторы американского листа под «творческим подходом».

Ну и, наконец, что это за «персонифицированный подход (главный персонаж)»? Выделять одного? Но ведь мы природные коллективисты. У нас даже кандидаты в Думу приходили в Останкино целыми «стаями». За океаном подход иной (цитирую еще один учебник В. Кэролл «Новости на ТВ»): «Зрителям становится интересно смотреть репортаж о новом шоссе, когда автор обращает их внимание на женщину, которая лишится своего дома, стоящего на том месте, где пройдет дорога. Репортаж о закрытии завода станет волновать зрителей, когда автор сконцентрирует внимание на рабочем, который потеряет работу, или на владелице завода, которая теряет дело пяти поколений ее семьи... Репортажи о людях захватывают. Они не отпускают внимание зрителя».

Как говорили у нас раньше: «Все для человека». Мы только говорили. Может, научимся и снимать человека достойным образом ведь ради этого работаем.

В экранной журналистике единство взглядов оператора и репортера, единство их подходов к делу есть гарантия достижения приемлемого результата. Но если такого единства нет, а в дело вмешивается третий творческий человек режиссер (полагающий себя главным), то готов классический коллектив в составе Лебедя, Рака и Щуки с известным и легко предсказуемым результатом. И потому американская шкала оценок полезна в учебных целях до тех пор, пока молодые репортеры и операторы не научатся автоматически следовать профессиональным правилам. Можно применить ее также при «разборе полетов» на редакционной летучке. В некоторых телерадиокомпаниях общие собрания-летучки отменены или не прижились как «пережиток социализма», а напрасно. Требовательная взаимооценка представляет собой весьма эффективный стимул творческого роста журналистов и режиссеров информационных выпусков.

Применяя шкалу, принятую для оценки репортажных сюжетов в Колумбийской школе журналистики, следовало бы дополнить ее по крайней мере двумя параметрами, которые по значимости могут иногда перевешивать все творческие «находки», перечисленные выше. Речь идет о необходимой в информационном материале оперативности и достоверности. Ведь промедление с показом сюжета, связанного с важным, всем известным событием может обернуться провалом для репортера и телекомпании. Никакие художественные достоинства не будут приниматься в расчет, если репортаж опоздает к выпуску новостей.

В этой гонке телевизионщики порой приносят в жертву изящество показа, но ни в коем случае не достоверность. Известный принцип «доверяй, но проверяй» действует тут в полной мере. Руководитель радиостанции «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов рассказывал, что ему не однажды предлагали эксклюзивную информацию, не подтверждавшуюся впоследствии. Если бы, погнавшись за сенсацией, ее выдали в эфир, то это сказалось бы на репутации станции. На телевидении, как правило, новость можно увидеть (за исключением информации в дикторском чтении) и тем внимательней относятся выпускающие к текстовым пояснениям. И все-таки фактические неточности довольно часто встречаются в репортерской скороговорке с места событий стоит вспомнить репортажи о пожаре на Останкинской башне: о прогнозах ее падения или сноса.

Сомнения в достоверности возникают у зрителя и слушателя в тех случаях, когда репортер высказывает собственное мнение о происходящем, не являясь компетентным специалистом. Поскольку репортеры, как правило, люди молодые, многие западные компании отказывают им в праве на комментарий, придерживаясь принципа «отделения фактов от мнений». Собирая разные мнения, сам репортер должен быть максимально объективным, ведь именно это качество информации провозглашают солидные компании как основополагающий принцип своей деятельности.

В американской шкале учитывается лишь качество «кирпичиков» информпрограммы, а еще Дзига Вертов говорил, что из кирпичей можно сложить и печь, и Кремлевскую стену. Разумеется, он имел в виду «строительный материал» для фильмов и новостных выпусков типа «Киноправды?!». Взаимодействие сюжетов друг с другом не менее (если не более) важно, чем взаимосвязь кадров внутри сюжета. В оценочном листе ежегодного российского телеконкурса «Новости время местное», проводимого АНО «Интерньюс», жюри, прежде всего, ставит оценки за верстку выпуска, т.е. за выбор информационных приоритетов, значимость информационных поводов. Учитываются также тематическое разнообразие (от политики до культуры) и драматургическая выстроенность выпуска. Важен также ритм информационной программы, он определяется количеством сюжетов и их средней продолжительностью, соотношением динамичных сюжетов и «говорящих голов» в студии.

Разумеется, выбор приоритетов и ритм региональной информационной программы в значительной степени отличаются от общенациональной федеральной. Мировая практика показывает: продолжительность сюжета местной программы достигает в среднем 34-х минут, а в общенациональном новостном выпуске оптимальным считается стосекундный материал.

В серьезных зарубежных телерадиокомпаниях внимательно следят за соотношением позитивных и негативных сообщений: выпуск ни в коем случае не должен подавать драму жизни как безысходную, в финале почти обязателен сюжет на «домашнюю» гуманную тему, пусть неоперативный, лежавший у выпускающего про запас, но непременно «мягкий». Политобозреватель Валентин Зорин рассказывал, что видел на столе у одного из выпускающих общенациональной телесети США строгую памятку, своего рода лимит на «чернуху» в эфире.

К сожалению, подобного лимита долгое время не было в московских телекомпаниях, которые словно соревновались, кто больше напугает зрителя набором сообщений о катастрофах и убийствах. Только в последние недели «старого» НТВ (по словам телеведущей Марианны Максимовской) преодолели эту «детскую болезнь демократии». Но по-прежнему не ставятся в эфир сюжеты о выпуске предприятиями России новой продукции, о пуске в эксплуатацию новых месторождений, о событиях в жизни фермеров. «Теоретическое обоснование» этой позиции такое: теперь все предприятия частные, мы не можем давать им бесплатную рекламу. Однако эту теорию не разделяют многие региональные компании, справедливо полагающие, что для зрителя важна и интересна информация, вызывающая социальный оптимизм. В регионах вещатель ближе к своему зрителю, и ответ на сакраментальный вопрос «кому все это нужно» более сбалансирован как по негативу, так и по позитиву. Тут опасна любая крайность, так как кое-где любую негативную информацию уже стали рассматривать как угрозу авторитету местных властей.

Показатель «отношение к власти» также стоит отдельной строкой в телеконкурсе «Новости время местное». Поощряется аргументированный, взвешенный, спокойный подход. Позиция корреспондентов и ведущих не должна быть ни оценочная, ни морализаторская. В новостях не место разоблачительному пафосу или насмешке, соблюдение этических норм в отношениях с властью так же обязательно, как и во всех других случаях. Ведь грубая лесть в адрес начальства тоже нарушение этики. Умный региональный руководитель должен требовать от подчиненных ему СМИ объективного показа жизни, и сообщения об отклоняющихся от нормы событиях важны для принятия верных управленческих решений.

В условиях конкуренции государственных и коммерческих телерадиокомпаний полностью скрыть какие-либо неудобные для руководства факты не удается. Такое сокрытие было характерно для тоталитарных режимов, рассматривавших информацию лишь как форму агитации.

Конкуренция благотворно влияет и на такое упоминавшееся уже качество информации, как оперативность. Исчезают из выпусков слова «недавно» «на днях» и «вчера». В эфире звучат только «сегодня», а лучше «час назад» или даже «в эти минуты». Для последнего варианта необходим прямой эфир, и если радисты решают проблему с помощью телефона, то телевизионщикам необходимо всякий раз просчитывать соотношение крупных расходов и ожидаемых преимуществ. Чаще решение принимается в пользу сверхоперативной съемки и монтажа с помощью современных систем, позволяющих работать «с колес», например в движущемся автомобиле или в кресле самолета.

Наконец, еще один показатель качества информационного выпуска географическое разнообразие. Бывает, что московская телерадиокомпания игнорирует некоторые области, а региональная дальние районы, где, по заверениям журналистов, «ничего не происходит». В таких случаях хочется вспомнить слоган: «Событие стало новостью, потому что мы рассказали о нем». Некоторые компании США практикуют репортерские «десанты» в малые города, что само по себе становится событием. Известен и отечественный опыт выездных редакций, ныне незаслуженно забытый, содружество местных собкоров со столичными «звездами».

Итак, важность сообщений, их значимость для зрителя или слушателя, тематическое и жанровое разнообразие, ритм выпуска, достоверность, объективность, оперативность и география вот основные критерии, по которым оценивается журналистская информация. Плюс профессионализм, творческий подход и нематериальная субстанция флюиды спокойной доброжелательности, излучаемые ведущим, чье лицо всегда отражает и уровень культуры компании, и ее отношение к своей аудитории.

Наше ремесло больше похоже на фигурное катание, нежели на простой скоростной бег, где ясно кто быстрее, тот и победил. Для нас оперативность тоже имеет важное значение, но часто возникает вопрос: «прибежал» быстро, но что принес?

в начало

 

СЕМЬ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ГРАНЕЙ ЖУРНАЛИСТА ТВ

 

Весной в День открытых дверей к нам, на факультет журналистики, пришли человек семьсот. И большинство желало быть телевизионными ведущими, причем немедленно. «Может ли факультет послать меня в Чечню?» спросила юная дева лет 16-ти. «А зачем?» «А вы считаете, что у меня не может быть своего мнения о Чечне?!»

Стало быть, дева юная хочет нам сообщить свое мнение. Другие тоже пишут в сочинениях: хочу объяснить людям, как надо жить. Телеведущий воспринимается как некий учитель человечества. Четвертая власть доступнее трех первых: там надо быть куда-то избранным, а здесь написал сочинение на четверку и все, ты уже власть и сообщаешь миру свое мнение.

При московских школах развелась уйма телевизионных классов. Приносят кассеты: наморщив юный лобик, еще одна дева берет интервью: «Как вы считаете, в чем состоит счастье человека?». По виду ясно, что сам-то интервьюер хорошо знает ответ. По каким, спрашиваю, книжкам вы учились нашим премудростям? «У нас был учитель с телевидения. Бывший оператор или режиссер».

Издательство «Добрая книга» выпустило книгу совершенно чудовищную: сочинение Т.З. Адамьянц «Как стать телезвездой». Спрос обеспечен, всем охота стать звездой. Тем более что автор книги пишет про «ощущение значимости своего духовного опыта», про «уважение себя в творчестве». Или так: «Главное качество идеальной интенции стремление к духовному учительству». Ни больше, ни меньше!

Интенция главная направленность сознания, мышления на какую-либо цель. Если раньше, как писал Влас Дорошевич, в России не было слова «репортер», а только «репортеришка» («вон репортеришка бежит»), то теперь, значит, репортеров тоже нет. Есть духовные учителя.

Понимаю всю тщету моей попытки возразить авторам подобных концепций. Но все же говорю студентам: ребята, а знаете, почему Христос начал проповедовать после тридцати лет? Да потому, что молодым людям до тридцати считалось неприличным произносить публичные речи. Молодость время накопления впечатлений и духовного опыта. Молодых публицистов не бывает. Молодыми должны быть репортеры, т.е. люди, сообщающие новость, наводящие камеру на что-то интересное. Пусть у вас будет заинтересованный, даже азартный рассказ и показ. Умейте выбрать главное, интересное и только в этом выразить отношение к происходящему.

Между прочим, в США репортер телевидения зарабатывает в 67 раз больше среднего американца. Почему? Об этом хорошо написал Артур Хейли в романе «Вечерние новости»: требуется высокий профессионализм.

Вот репортер наговаривает на пленку текст прямо на месте события. «Фокус как знал Гарри Партридж и другие профессионалы его класса состоял в том, чтобы не описывать изображаемое на экране. Человек, сидящий у телевизора, сам увидит, что происходит, ему не нужны словесные описания. В то же время текст не должен быть абстрактным, чтобы не отвлекать внимание зрителя. Словом, это настоящая литературная эквилибристика, основанная в значительной степени на инстинкте. Факты должны быть неукоснительно изложены, глаголы выбраны сильные и действенные, текст должен звенеть. Манерой изложения и интонацией корреспондент способствует лучшему пониманию содержания. Он или она должны быть не только отличными репортерами, но и актерами».

В мире давно сложились разные профессии экранного журналиста. От репортера требуются совсем не те качества, что присущи обозревателю. Есть невозмутимые модераторы и искрометные шоумены, въедливые интервьюеры, никогда не сообщающие о своих личных пристрастиях, известные всем зрителям, но не претендующие на «духовное учительство».

А мы все норовим вывести идеальный образ телеведущего, беря, по принципу гоголевской героини, улыбку Митковой в сочетании с умом Познера и грустью Молчанова. Я не утрирую, я прочел это в одной кандидатской диссертации. Даже в самых серьезных исследованиях уважаемые авторы (например, известный психолог В.Г. Зазыкин и его коллектив) выводят «усредненные» характеристики телеведущих без учета той функции, которую человек призван выполнять на экране. Здесь профессия телеведущего рассматривается вроде бы многогранно: в оценках зрителей, представляющих себе «идеальный образ» журналиста на экране, в требованиях руководства и экспертов по СМИ и, наконец, в самооценках ведущих. Тележурналисты, как сказано в резюме, «выступают за то, чтобы иметь право высказывать личную точку зрения. Это, по их мнению, главное качество настоящего профессионала умение в любой ситуации высказать свою личную точку зрения».

Практика телеэкрана все же немного иная. Татьяна Миткова, перейдя с гостелевидения на НТВ, перестала высказывать свое мнение по поводу любого события для этого был аналитик Евгений Киселев. Репортеры НТВ также сосредоточили силы не на самовыражении, а на доставке яркой эксклюзивной «картинки», хотя и умеют представиться в кадре на фоне события.

Репортера кормят ноги, аналитика голова, а ведущие новостей выразительно читают тексты, отличаясь от старых дикторов тем, что понимают их смысл. Понимание важный компонент. Между прочим, французские фотографы перед съемками модели дают ей прочесть книгу. Девушка, прочитавшая книгу, смотрится иначе, у нее появляется как бы «второй план». Вот за этот второй план ведущие новостей в США получают на порядок больше репортеров, хотя они «только» читают текст и принимают участие в его подготовке, в компоновке выпуска. А Светлана Сорокина все силы души тратила на изобретение заключительной телефразы-«прощалки». Так и казалось, что ей хочется всех нас, зрителей, осенить крестным знамением и благословить. Ее талант оказался более к месту в программах «Герой дня» и «Глас народа», там она интервьюер и модератор.

Теленовости у нас всегда были проповедью, ритуалом, начиная с программы «Время». Оттуда и корни мессианства наших телеведущих и репортеров средней руки. Всякий журналист, выступающий в кадре, назывался комментатором. Впрочем, по штатному расписанию он мог быть и редактором. Никаких модераторов, репортеров, шоуменов мы не знали. Комментатор берет интервью... Тогда это не казалось бредом, помесью кислого с пресным. Вот в эфире «Эстафета новостей» олимпийский чемпион говорит: «От имени спортсменов я хотел бы пожелать...» «От имени советских спортсменов», наставительно поправляет сидящий рядом ведущий.

Сильна старая привычка! Разве не то же самое делают сегодня в эфире наши «демократические» ведущие? Только вместо мнения партии они часто несут свое собственное, основанное лишь на амбициях и комплексах. Пропагандисты собственного мнения вот кто такие наши «телезвезды».

В газетном интервью Ирина Мишина сетовала, что ее стали «искусственно старить» при помощи грима и одежды, потому что зрители слали возмущенные письма: как такая молодая девочка учит их жить? Никому не пришло в голову, что дело не в возрасте, а в функции: не должен ведущий новостей учить людей чему-либо. Мишина хотела реализовать свои социально-педагогические таланты в другой передаче. Если это будет не новостная, а аналитическая, публицистическая передача Бог в помощь! Вслед за Сорокиной...

Давно хотелось бы видеть в нашем эфире аналог знаменитой американки Барбары Уолтерс. Когда она ведет новости, ее лучистые глаза проникают в душу, когда берет интервью это «наждачная личность», как говорят о ней газетчики. Она выступала и модератором на президентских дебатах. Но никогда не выходила за рамки роли. Ее жизненная позиция выражается не в том, что она кого-то учит жить. Подбор фактов, острейшие вопросы собеседникам, работа с политиками «на расстоянии вытянутой руки» вот подлинный профессионализм.

У нас часто вспоминают, как ведущий новостей Си-би-эс Уолтер Кронкайт выступил против войны во Вьетнаме, и американский президент Джонсон сказал тогда: «Раз я потерял Кронкайта, можно считать, что я потерял и каждого среднего американца». Ведущий новостей высший авторитет для нации! Наши «звезды», приводя этот пример в доказательство своего «права на личное мнение», упускают только одну «деталь»: Кронкайт, съездив во Вьетнам, поделился своим мнением вовсе не в выпуске новостей. Там он был, как всегда, беспристрастным «привратником», открывал дорогу фактам. Для того чтобы сообщить свое мнение, он попросил руководство компании выделить ему специальное время. И выступил не в новостях, а в другой передаче. Не в роли ведущего новостей, а в роли политического обозревателя.

Никак не прививается у нас главный принцип западной журналистики отделение фактов от мнений. «Вы привыкли кушать первое и второе сразу, из одной тарелки», пишут по этому поводу западные коллеги. Может, так и нужно для нашей ментальности, для нашей загадочной русской души. Но все же мне кажется небесполезным точно обозначить семь главных профессий или ролей, семь функций, которые никогда не смешиваются на английском, американском, итальянском, французском, немецком телевидении.

 

 

Репортерская работа это проникновение ТВ в реальную жизнь. Без репортерства тележурналистика свелась бы к показу «говорящих голов» в студии. Если оставить «телезвезду», ведущую новости, без репортажей, такие новости едва ли кто-нибудь станет смотреть. Каждый репортаж камешек в мозаичной картине мира. А ТВ изобрели именно для того, чтобы видеть самое важное и интересное, что происходит на планете каждый день. Канадский философ Маршалл Маклюэн бросил когда-то меткое словцо: благодаря развитию ТВ мир становится «глобальной деревней». Событие, происшедшее на одном краю «деревни», тут же становится известно всем ее обитателям и активно обсуждается. Угроза разрушительных конфликтов и экологические беды привели к ощущению земного шара как единого и не слишком большого поля существования человека.

«Репортер, раскопавший факты, и редактор, у которого достало мужества опубликовать их, вот кто герои журналистики, а вовсе не комнатные аналитики, обозреватели и комментаторы. История прессы знает факты, когда обычные информационные сообщения изменяли ход событий круче, чем передовицы, комментарии, «точки зрения» и анализы, вместе взятые». Когда читаешь этот пассаж из американского учебника журналистики, вспоминается телерепортаж С. Медведева 19 августа 1991 года. Вся программа «Время» была полна откликами о «единодушном одобрении трудящимися», и только этот репортаж показал сопротивление москвичей созданию ГКЧП.

Репортер стремится оказаться со съемочной техникой и группой там (и тогда), где (и когда) происходит нечто общеинтересное; знает, как вместе с оператором выбрать, отснять и затем выстроить ряд кадров, которые дадут яркое представление о происходящем; наконец, умеет сопроводить эти кадры текстом, где вскрывается подоплека зафиксированного события.

Выезжая на съемку, репортер уже представляет в общих чертах будущий экранный материал, поскольку съемка и монтаж подчинены определенным закономерностям, оставляющим, впрочем, достаточный простор для изобретательности. Если планируется 20-секундный сюжет, то приходится ограничиться самым общим представлением о событии. В наиболее распространенном 6075-секундном уже надо заботиться о композиции и элементах драматургии. (Продюсер вечерних новостей Эн-би-си Р. Франк: «Каждый информационный сюжет должен иметь четкую структуру и конфликт, проблему и ее разрешение, развитие и свертывание действия, то есть начало, середину и конец». Правила Аристотеля, архаичные для театрального авангарда, незаменимы в телерепортаже.)

Авторы зарубежных учебников единодушно советуют репортерам проводить на объекте предварительную разведку, знакомиться заранее с участниками предполагаемого события (речь не о «пожарных» съемках), продумывать план съемок, все «повороты» и «изюминки». Корреспонденты нашего регионального ТВ столь же единодушно считают это «выдумкой теоретиков», договариваются по телефону и являются на объект в первый и последний раз прямо со съемочной группой. Им ничего не известно сверх того, что попало в кадр. В итоге поток поверхностных, маловыразительных сюжетов.

Чеченская война выдвинула целую плеяду репортеров-фронтовиков. Так называемый «стенд-ап» несколько фраз репортера в кадре на фоне события свидетельствует: наш полпред действительно там, это не архивные кадры, вот он показывает нам, как вертолеты обстреливают реактивными снарядами бывшую базу стратегических ракет в Бамуте, а вот за его плечом полыхает нефтескважина, и мы вместе с ним ощущаем, кажется, ее нестерпимый жар.

Для любой системы от технического устройства до биологического организма и социума в первую очередь важна информация об отклонениях от нормы. Если случились неполадки в машине, то на приборном щитке у шофера, летчика или диспетчера загорается красная лампочка. Живой организм сигнализирует болью. Вот такие «болевые сигналы» общество получает от репортеров в теленовостях.

Есть репортеры криминальной хроники и репортеры, сообщающие о новостях в науке. Есть «паркетные», кремлевско-думские, но гораздо больше собкоров-репортеров на местах, в глубинке, их глазами мы видим Россию. Что касается остального мира его давно поделили между собой репортеры-международники.

В прежние времена репортеру вменялось в обязанность показывать передовиков и начальников. Теперь интервью в репортаже все чаще отвечает мировым стандартам: две-три «ключевые» фразы и довольно. Ведь сам репортер в отличие от чиновника может рассказать о происходящем коротко и ярко. Он знает: не надо говорить о том, что и так видно на экране. Надо объяснять картинку, давать дополнительную информацию, передавая зрителям свое волнение и интерес (но не мнение).

Впрочем, в этом вопросе категоричность неуместна. Если одна телекомпания решительно запрещает репортерам становиться «чуточку комментаторами», то другая, например американская Эн-би-си, оставляет за ними право «рассматривать событие в перспективе, интерпретировать и анализировать». Интерпретация новостей соответствует политической линии компании, то есть истеблишмента, а отсюда правило: не раскачивать лодку, не оставлять чувства безысходности, как бы ни было трагично событие, жизнь продолжается. Чтобы говорить что хочешь надо купить свою телестанцию...

 

 

Репортерское «летучее» интервью сильно отличается от большого, студийного, подготовленного и выстроенного. «Хорошие интервьюеры исключительно редки», единодушно заявляют авторы учебников. Упоминавшаяся Барбара Уолтерс получает несколько миллионов долларов в год, делая 20-минутные интервью со знаменитостями, большинство из которых менее знамениты, чем она сама.

«Классик» американского интервью Майкл Уоллес (мы видели его в программе «60 минут») убежден: настоящее проблемное интервью должно продолжаться не менее получаса. Мода на проблемные диалоги несколько угасла и у нас, и за океаном теперь расцветает «личностное» или «портретное» интервью, зародившееся в давние шестидесятые в программах типа «Один час с ...». На месте многоточия фамилия кинозвезды, политика, спортсмена или иного человека, подробности личной жизни которого и суждения обо всем на свете интересны телезрителям.

К нам интервью подобного рода пришли через Эстонию. Диктор Урмас Отт прилежно скопировал схему разговора, не особенно вникая в суть. Поначалу московские артистки, очарованные акцентом и манерами как бы иностранца, охотно раскрывали душу перед ним и зрителями. Но с серьезными собеседниками Евгением Евстигнеевым, Егором Лигачевым, Михаилом Горбачевым самовлюбленный Отт не справился. Диктор есть диктор. Другая профессия.

В отличие от западных интервьюеров Отт не имел команды аналитиков, которая бы составляла план интервью, стратегию, как в шахматах: «если он ответит так, то мы скажем вот что...». Не было у него досье с высказываниями собеседника, не было настоящих знаний о человеке, с которым Отт встречался. Великого русского актера Евстигнеева он нахально спросил: «А вы согласны с тем, что актеры очень во многом обязаны журналистам своей популярностью?». И это в самом начале разговора! Прокурорская манера Караулова ничуть не лучше, но он знает кое-что о собеседниках, он не «человек со стороны», ему интересны люди хотя на западные стандарты «не тянет» и эта наша телезвезда. Его признания в любви (например, к Алиеву) или высокомерие («Вы меня боитесь» к Хренникову) наши, российские. И в «Один на один» Любимов тоже не скрывал симпатий и антипатий. Если Немцов против Жириновского, то он с Немцовым. Если пара комплектуется иначе и Жириновский дебатирует с Анпиловым, то он на стороне Жириновского. Получалось не «один на один», а два на одного.

Подумаешь, какая разница! возражают наши «звезды». Это все теоретики выдумывают. Вот сели мы в эфире и сидим, общаемся, как Бог на душу положит, по-человечески.

У меня есть видеозаписи дебатов с участием Барбары Уолтерс. В одном случае она интервьюер, одна из четырех так называемых «панелистов», в течение полутора часов задающих вопросы кандидатам в президенты США. Четыре года спустя она модератор. То есть следит за порядком в студии, за временем. Если один кандидат критикует другого дает этому другому возможность немедленного ответа, каждый раз одной короткой фразой типа «Ваши возражения?». И никаких «я думаю», «мне кажется». Тесно это для русской души? Может быть. Зато дебаты идут в темпе, все модератора слушаются: и два претендента, и четыре интервьюера. Никто стаканами друг в друга не кидается, хором не говорят, друг друга не перебивают. Да, не по-нашему это.

Не забыть наивного Сережу Ломакина, который в 1991 году покровительственно сказал опальному Ельцину в конце разговора: «Мне было интересно с Вами, Борис Николаевич». Изо всех сил хочется нашему брату заявить: я тоже личность! Главный дефицит в нашей стране дефицит уважения. Все эти самовыявления «звезд» из того же ряда, что и бессмертная фраза: «Ты меня уважаешь?».

Модератор может и сам задать вопрос, и сослаться на мнение зрителей, и вообще обходиться без интервьюеров «со стороны». Однако в любом случае своих политических пристрастий он не афиширует. «Ведущий дискуссии не является ее участником» правило «у них» железное.

 

 

Не все телекомпании мира позволяют себе дорогое удовольствие содержать собственных комментаторов. Многие предпочитают приглашать видных публицистов газет, политологов и других экспертов, обладающих к тому же способностью «публично мыслить», укладываясь в заданное время.

Комментатор не сообщает новости. Пояснительные, исторические аналогии, прогнозы, то есть «гарнир» к новостям вот его продукция. Здесь уже появляется право на личное мнение. Комментатор в мировой практике человек с жизненным опытом. Были и у нас когда-то на экране и Александр Каверзнев, и Александр Бовин, которым верили лично, глядя в глаза и проверяя на совестливость. Понятно, что у комментатора есть своя специализация. Хотя француз Леон Зитрон с одинаковым успехом комментировал скачки на ипподроме и выборы в парламент.

Считается, что комментаторы должны помочь зрителю сформировать собственное мнение. Задача редакции предоставить слово комментаторам, придерживающимся различных точек зрения. За малым исключением, нигде в мире не дают слова комментатору, призывающему изменить существующий строй. Пособия рекомендуют комментатору некоторое «отстранение» от материала, дистанцию, невовлеченность в конфликт за исключением общедемократических ценностей, связи политики с моралью. Комментарий должен апеллировать к рассудку и благоразумию, а не к эмоциям.

Обозреватель, скорее энциклопедист, чем пропагандист и агитатор. И здесь его отличие от откровенно ангажированного комментатора, отстаивающего свои партийные или групповые позиции. Если политика нравственна и направлена на обеспечение согласия и благополучия в обществе, комментатор, не вступая в конфликт с совестью, включается в популяризацию такой политики. Обозреватель же остается выше политических пристрастий. Не случайно, поэтому комментатор обычно уходит с экрана вместе с политической «командой», а обозреватель остается.

Обозреватель не обязательно журналист. Это автор и ведущий «персональной программы» журнального типа, куда входят и видеосюжеты, и встречи с гостями студии. Это Юрий Сенкевич и Эльдар Рязанов, это Святослав Бэлза и Анна Дмитриева. Умение просто и интересно рассказывать о сложном их первейшее качество. И знание дела, конечно. От комментаторов они отличаются еще искусством плести кружево сценария сложной передачи (впрочем, для этого существуют и помощники, сам обозреватель важная персона). Обозревательское интервью в отличие от репортерского характерно тем, что здесь собеседники как бы «на равных». Но меру знать надо: очень некрасиво, когда ведущий комментирует всякое высказывание гостя студии, занимая порой времени побольше, чем интервьюируемый. Интервью и комментарий жанры принципиально разные. И если их проводит один и тот же человек, он должен быть похож на известное радиолюбителям устройство, переключающееся то на «прием», то на «передачу». Глядя на собеседника слушает, он весь внимание, он поощряет партнера взглядом и наклоном тела. Повернулся на камеру и вот уже испускает некие флюиды зрителям... Об этом «лучеиспускании», как и о «впитывании» при работе с партнером, хорошо сказано в книге К.С. Станиславского «Работа актера над собой». Обозревателю, комментатору, как и репортеру, без некоторых элементов актерского мастерства не обойтись.

В экранных профессиях немало общего. Потому и происходит «миграция» иногда удачная, как у Влада Листьева, из интервьюеров в шоумены и обратно. А иногда не очень удачная. Скажем, репортер, великолепно выглядевший на улицах, производит удручающее впечатление в студии. Бывало и наоборот: маститый политобозреватель не мог двух слов связать, оказавшись вне студии. На заводе в Тольятти посадку такого обозревателя в автомобиль снимали, помнится, больше часа. Казалось бы, чего проще: проговорил фразу у открытой дверцы сел в машину, захлопнул поехали. Так ведь нет, то слова забывались, то ноги путались.

Очевидно, амплуа журналиста определяется, как у актера, его психофизиологическими данными. Как у актера, имеет значение тренировка и развитие того, что дано природой.

Многому учит опыт прекрасного шоумена Владимира Познера. Он тоже плетет свое кружево, но из другого материала. Не видеосюжеты и интервью, а сотни реплик, характеров, предрассудков, мнений и сомнений объединяет шоумен, четко стремясь к намеченной сценарием цели.

В конце 80-х годов я не раз наблюдал, сидя в укромном уголке студии, работу Познера и Донахью, а также других ведущих телемостов. Телемост самая сложная разновидность ток-шоу (или, говоря по-русски, разговорных представлений). И мастерство этой славной пары я смог оценить вполне лишь тогда, когда вести мост взялся другой человек, прежде известный отличными репортажами из-за границы. Каждый репортаж был написан и разыгран, как по нотам. А во время ток-шоу пришлось импровизировать. Вот из-за границы показывают новости про нашу страну, тогда еще СССР. «Москва назначила в Алма-Ату нового первого секретаря ЦК Компартии Казахстана...». И пошли следующие новости, и уже переключились заморские камеры на показ какой-то семьи. Как вдруг ведущий закричал: «Остановите показ! Я должен сделать разъяснение». На полслове остановились, с того конца моста спрашивают, в чем дело. «Не Москва назначила казахского секретаря, там, в Алма-Ате есть свой пленум, там решили это дело». «Но все равно без Москвы не обошлось, это лишь формальности», оборвали нашего ведущего и продолжили показ семьи. Мне было стыдно за коллегу, который считался вольнодумцем, интеллигентом. Еще один ведущий телемоста тоже брал на себя роль лидера всей советской стороны моста и даже по картинке возвышался над всеми, учил, поправлял... Познер же, как и Донахью, с мягкой улыбкой мгновенно перемещался по студии, да так, чтобы не заслонить от камеры человека, поднявшего руку, оказаться где-то сбоку, и возникало впечатление: ведущий передачи один из нас, он тоже не всезнающий, он ищет ответы, он действительно интересуется смыслом дискуссии, а не просто красуется в кадре и отрабатывает свой хлеб.

К чести Владимира Владимировича, он в одной из шоу-программ, где дискутировали о средствах массовой информации, посоветовал зрителям: вы поменьше нас слушайте. Наш авторитет во многом искусственный, обусловленный тем, что часто появляемся на экране. А, в общем, мы самые обыкновенные люди.

 

 

Семь амплуа телевизионного журналиста: репортер, интервьюер, комментатор, обозреватель, модератор, шоумен и, наконец, ведущий новостей. По-западному «анкермен», или человек-якорь. Слово «анкер» вошло в русский язык: например, в строительстве это деталь крепления, надежная, на ней держится вся конструкция. В часах анкер определяет точность хода. В выпуске новостей мы вместе с новостями получаем некую психологическую подпитку или ощущаем ее отсутствие. Ведущий новостей это такое лицо, на которое хочется посмотреть еще раз. Человеческое лицо, говорят, самая интересная поверхность на свете. Но не ко всем лицам это изречение относится. Ведущий новостей не красавец, он «один из нас», но, так сказать, в улучшенном издании. Он держится свободно, но не развязен. Уверен в себе, но не самоуверен. Голос и взгляд инструменты, на которых он мастерски играет. Вот прошел сюжет о детишках, и Питер Дженнингс (Эй-би-си) чуточку задержал теплый взгляд на мониторе, в его глазах еще отражается только что увиденное, и вот он уже обращается к нам, уверенный в том, что мы с ним вместе. Теленовости выполняют помимо информационной функции еще одну интегративную. Ведущий объединяет, консолидирует аудиторию, будь она общенациональной или областной, глобальной или микрорайонной. Если ведущий новостей кабельного ТВ отличается от общемосковского, то, наверно, его коллега из Ростова отличается от псковича или вологжанина. Какое сообщество, таков и ведущий новостей. «Человек-якорь» не отталкивает никого, он всех притягивает.

Все понимают, что не ведущий добывал новости. Но он так выстраивает и подает их, что драма ежедневной жизни не кажется безысходной. Некоторые телекомпании США пытались сделать ставку на молодых ведущих, но потом пришлось вернуться к людям среднего возраста тут зрители видят более надежный «якорь». У нас пожилые ведущие ассоциируются с политикой прошлого, и то, что они уступили место молодым, правильно. Только хотелось бы, чтобы молодые журналисты были интересны выполнением точной профессиональной задачи, хорошенько понимали, для чего они появляются на экране. Кто-то из остроумных французов сравнил телеведущего с манекенщицей, которая выходит на помост показать платье, а не себя. И все же она себя показывает! Ведущий работает ради новостей, интервьюер выводит на люди своего собеседника, шоумен организует массовое действо, и каждый из них интересен именно выполнением точной профессиональной задачи.

в начало

 

ПЕНЗЕНСКИЕ СТРАДАНИЯ

 

Во время заключительной церемонии телеконкурса «Новости – время местное» в «Президент-отеле» подошли ко мне три очень серьезных человека, две дамы и джентльмен. «Мы из Пензы и хотели бы узнать, почему наша программа не попала в число лучших. Если бы знали, то не ехали бы сюда, а так позор один. Объясните, на каком основании отборочная комиссия нас забраковала».

Объясняю. Все очень просто. Нам дана анкета, в которой надо проставить оценки по разным параметрам информ-программы. Например:

– верстка выпуска новостей (выбор информационных приоритетов, соотношение официальных и «мягких», «человеческих» новостей, тематическое разнообразие – от политики до культуры);

– наличие разных точек зрения;

– соблюдение этических норм;

– взаимодействие слова и изображения (текст не повторяет картинку, в видеоматериале есть образные детали);

– позиция (нейтральная, оценочная, морализаторская);

– отношение к власти (конструктивная оппозиция или необоснованная насмешка, или излишняя лесть).

И еще несколько пунктов. Каждый член отборочной комиссии ставит оценку в соответствующей графе, это все суммируется... Пенза? Сейчас посмотрю. Вы у меня набрали 30 баллов. А Казань, например, 40.

– Но почему, почему?! Мы так старались, сделали новое оформление студии...

Я пообещал просмотреть еще раз пензенскую кассету и завтра рассказать, что, почему и как. Назавтра слег с простудой. Но обещание надо выполнять! Две страницы текста с краткой рецензией были посланы пензенцам в «Президент-отель».

Я придаю очень большое, может быть, непонятное коллегам значение всем нынешним конкурсам, телефорумам, фестивалям. Съездил даже в Сергиев Посад на московский областной фестиваль «Братина». Уровень работ там, к сожалению, оставляет желать лучшего в силу «новобранства», молодости участников. Но это дело поправимое. Для меня участие в таких делах – возвращение долга. Когда-то я стал средней руки журналистом именно благодаря семинарам, где видел людей лучше себя и равнялся на них.

Отправил я две странички пензенцам. Говорят, они над ними плакали. Не мог я их утешить. И вот хочу вдогонку сказать: ребята, вы мне нравитесь своим серьезным отношением к делу. Своими амбициями. Без них в нашем деле никак нельзя. Но крайностей все-таки не надо. Помните олимпийский принцип: главное не победа, а участие? Вас выбрали как победителей одного из шести региональных конкурсов. Вместе с вами в «Президент-отеле» были еще 26 телекомпаний. Общаться, дружить – не это ли главный приз?

Ну а почему вы не вошли в число номинантов... Попробую на основе своих двух страничек написать нечто, имеющее смысл для всех начинающих новостийщиков, слишком довольных собой и своей продукцией. Сотни людей пришли в журналистику, не имея о ней четких представлений. Их узнают в городе, им благодарны за сам факт их присутствия на местном экране. А вот в Москве взяли и обидели. Почему?

На первое место – рубрика «главная новость» – в Пензе поставили репортаж о гибели рыбы в реке Суре из-за отравления сине-зелеными водорослями... Или – прошу прощения, не понял – из-за того, что эти водоросли поглотили слишком много кислорода. Откуда они взялись? Судя по новостной программе, из-за стоков какого-то предприятия. Но что это за предприятие, спускающее в Суру водоросли? Чиновники ответа не дали. Оператор показывает котенка, наевшегося рыбы. У бедного котенка слезятся глаза. Но позвольте, диктор нам сказал, что юные рыболовы поделились с котенком лишь частью своего улова. Остальное, надо полагать, отнесли домой. Что стало с людьми, отведавшими этой рыбки? Если есть отравления, тогда это действительно новость номер один, надо бить в набат, предупреждать об опасности. А если пострадал только котенок – едва ли стоило сообщение об этом прискорбном, конечно, факте ставить на первое место в выпуске новостей.

В силу консерватизма (а может, профессионализма) я бы поставил на первое место репортаж, оказавшийся у пензенцев в конце программы, на предпоследнем месте. В прошлом году лекторы «Интерньюса» внушали, что не надо кадить фимиам своим мэрам и губернаторам, не надо лести и преклонения.

Ну, урок восприняли. Сюжет о двух губернаторах, весело и торжественно открывавших новую дорогу, поставили ближе к концу, и тон взяли издевательский. А дело, между тем, показано хорошее! Путь между Пензой и Саратовом сократился на 160 километров. Завершен участок трассы. Аяцков, прилетевший на вертолете, рванул по новой дороге на черной «Волге» со скоростью 150 километров в час. Для чего же шуточки мол, теперь губернаторы будут чаще ездить друг к другу, а саратовцы станут воровать наших невест?

Ёрничание по отношению к начальству так же некрасиво, как и подхалимаж. Никак мы не можем следовать общемировому правилу «держаться с начальством на расстоянии вытянутой руки». А нам все хочется либо лизнуть, либо укусить, лишь бы быть замеченными.

На второе место можно было бы поставить тот видеосюжет, что оказался у пензенцев в самом конце. Тут сразу две темы: несвоевременное начало учебного года в некоторых школах и судьба симпатичных цыганят, пошедших впервые учиться вместе с русскими. Была еще, оказывается, чисто цыганская школа, ее почему-то закрыли, а кто закрыл авторы спросить не догадались, повторив лишь слухи о том, что зданием теперь владеет некий цыганский барон. «Дотянуть» бы этот сюжет, внести ясность, расставить точки над «и», тогда можно его на второе место. Раз уж мы говорим об информационных приоритетах.

Тема здоровья, конечно, очень важна, но едва ли следует превращать первую часть информпрограммы в некий медицинский альманах. После информации о всплывшей кверху брюхом рыбе (а ее почти не показали, и кто виновник не объяснили) поставлено сообщение о вспышке бруцеллеза среди животных, закупленных в Калмыкии. Каковы масштабы опасности, что делается для ликвидации больных животных неясно. Опять напугали и ничего не объяснили. И совсем уж непонятно, для чего было снимать и ставить в программу третий сюжет. Городскую санэпидстанцию перевели в неудобное место, на окраину. Врачи-эпидемиологи в кадре жалуются: далеко ездить, дорого и вообще плохо. Кто же устроил им эти неприятности? Об этом молчок. Сказано только, что в бывшем здании СЭС теперь антиспидовский центр. Что предлагает Пензенское ТВ? Может, вернуть СЭС на прежнее место? Нет, коллеги просто шутят: рядом с антиспидовским центром открывается молодежное увеселительное заведение, и теперь можно будет, познакомившись с девушкой, немедленно пройти проверку на СПИД.

И совсем уж огорчил сюжет об убийстве с отрезанием половых органов и ушей. Репортер деловито сообщает, что половые органы найдены неподалеку, а уши пока не нашли. Труп показан во всех возможных и невозможных ракурсах, выдвинуты разные версии...

Традиционные для большого города темы отсутствие горячей воды и дорожно-транспортные происшествия возражений не вызывают. Итого затронуто восемь тем. Казанцы, занявшие на конкурсе первое место, ухитрились уложить в выпуск 16 репортажей. Их диктор Айгуль Мирзаянова в отличие от пензенской коллеги ведет выпуск живо и доброжелательно, без назидательных педагогических интонаций, свойственных, к сожалению, многим телеведущим, и пензенским в том числе.

Это общая беда многих региональных телекомпаний: отсутствие редактуры и режиссуры, некой воли, определяющей уровень профессионализма. Неужели никто не мог задать репортерам простые вопросы по поводу их сюжетов, вопросы, возникающие у любого зрителя при просмотре? Вопросов тут больше, чем ответов. А ведь известно правило информационщиков: нельзя оставлять зрителя в замешательстве! Пока зритель чешет в затылке, раздумывая, что бы это значило, проскакивает следующий сюжет, и опять досада на неясность и недосказанность.

«Редактор» переводится как «улучшающий». Мы выкинули это понятие вместе с цензурой, а зря. Редакционная политика это не цензура, а необходимое условие хорошей работы. В том же «Президент-отеле» ко мне подошли два тоже очень серьезных и огорченных человека. И задали тот же вопрос: почему мы не вышли в финал, ведь так старались. Нашли мы укромный уголок с видеомагнитофоном, поставили их кассету, и стал я показывать, как и почему. Говорю: у вас на событии (профсоюзная манифестация) работали три съемочные группы, они сняли, по сути, одно и то же. Почему нельзя было из трех репортажей склеить один, убрав дублирование, повторы? «Тогда, отвечают, репортеры обиделись бы». А так вы обидели своих зрителей, заставив смотреть нечто бесконечно-бесформенное. Для пользы дела можно иной раз поступиться амбициями. Лучше всего, конечно, заранее давать им четкие указания, что и как снять, чтобы не делать бессмысленную работу.

И вот опять в первый же день финала подходит молодой журналист: спасибо, что вы нашу работу по кадрам, подробно разобрали, вот мы на этот раз номинантами стали. Таким покадровым разбором приходилось заниматься и в Арзамасе, и в Абакане, и в школе у Познера... Но все равно приятно это «спасибо». Доброе слово и кошке приятно. Вот и пензенцам желаю, поплакав, взяться за дело.

в начало

 

ОБЛАКА ПЛЫВУТ В АБАКАН

 

Облака, словно специально для фотографов, расположились по небосводу, создавая рассеянный свет. Долина Царей, Хакасия. Пятьдесят два кургана. Пятьсот лет здесь хоронили владык, закончилось это за три века до нашей эры, и естественно, что размышления о вечности и о бренности посетили нас, стоявших на одной из вершин и следивших, как по волнам ковыля плывут тени облаков. Посланцами нашего века смотрелись два стеклянно-выпуклых автобуса у подножья кургана (оказывается, эти германские «Неопланы» могут ходить прямо по степи, а не только по асфальту), да еще две брошенные животноводческие фермы, вкупе со столбами электропередач торчащие посреди прекрасного пейзажа. По горизонту цепи гор: Саяны, Алатау. Каким-то образом губернаторам и председателям правительств удалось договориться о создании Алтай-Саянского заповедника вопреки административным и даже государственным границам. Дело, конечно, в энтузиастах-экологах, с которыми мы, журналисты, и явились сюда, чтобы хорошенько осмыслить это новое дело и нашу роль в нем. Заседали, слушали доклады, и вот как главная премия выезд в Долину Царей.

В автобусах журналисты из всех регионов, полностью или частично входящих в создаваемый заповедник. Здесь Тува, Хакасия, оба Алтая (республика Алтай и Алтайский край) и Кемеровская область, изрядные куски Красноярского края и Монголии. Сюда падают отработанные ступени ракет с Байконура, но пока, тем не менее, это один из самых чистых регионов планеты, достояние всего земного шара. И потому вклад в сохранение биоразнообразия здешних мест вносит Всемирный фонд дикой природы, а это как-никак 27 национальных отделений и чуть не 5 миллионов индивидуальных членов. Более 12 миллионов долларов вложил этот фонд за последние годы в природоохранные проекты России.

Надо полагать, в счет этих долларов и мой билет из Москвы, и «Неопланы», и четко появляющаяся раньше наших автобусов машина охраны, и еще одна, с хакасской официанткой из ресторана «Дружба» и всем полагающимся набором пропитания. Международные организации приучают нас, помимо прочего, к культуре деловых отношений, к разумному сочетанию дела и удовольствий.

Даже шаман был заказан для нас с бубном, который он долго прогревал над костром, постукивая время от времени в него колотушкой низкий гул шел, как из динамика какой-нибудь рок-группы. Энтузиасты-экологи уселись вокруг костра и стали предаваться медитации... или воспоминаниям. Неподалеку торчали из земли два камня выше роста человеческого. В одном символе мужества спинами женщин было протерто заметное углубление. Женский камень принимал монетки с обещанием помнить о дарителе по крайней мере месяц. Так объяснил сидящий с нами в кругу мой однофамилец, Николай Николаевич Кузнецов, который эти камни нашел вывороченными из земли и восстановил в прежнем величии. Здесь, говорит, разлом земной коры, надо побыть здесь, и все хвори пройдут. И вспомнил я нечто похожее был ведь я уже в этих местах. Так что, с позволения редактора и читателей, резко меняю тему, уходя в прошлое.

Тридцать лет назад, летом 1971 года, я привез в Абакан студентов на журналистскую практику. Ехали поездом, долго. Прочитали еще в Москве все, что можно, об этих краях, а тут первым делом пошли в краеведческий музей.

И увидели во дворе каменных баб. У некоторых на животе было выцарапано неприличное слово. Хранитель объяснил: колхозные трактористы в порядке борьбы с пережитками прошлого выкорчевывали эти древние изваяния, цепляли тросом за голову и тащили куда-нибудь прочь с широких полей. Чтоб не мешали пахать и сеять. И он, местный ученый, решил собрать каменных баб в музей. В другом бы государстве специальное здание для них построили, нет ведь таких больше нигде на планете, а тут местные власти проявили поразительное равнодушие. Единственно, кто помогает, местное управление КГБ. Машину дают, чтоб привезти очередное обнаруженное сокровище.

Тут я понял, что написать про это дело никак не удастся. Редактор «Журналиста» скажет: не по теме. С журналом я уже тогда дружил, и даже мне документ дали на всякий случай – мол, специальный корреспондент. Напиши, говорят, что-нибудь про местное телевидение, раз все равно туда едешь.

Документ произвел впечатление. Опекать меня взялись директор телестудии и председатель комитета по радио и ТВ. Студентов немедленно пристроили к делу, послали в командировки – кого в Шушенское, кого на стройку ГЭС, кого в колхозы-совхозы.

Через два-три дня я откровенно сказал начальству, что писать про них в журнал не буду – то, что я увидел, никакая бумага не выдержит. Уровень студии... ну нет слов, опишу картинку.

Оператор в павильоне сидит на колесе своей тяжелой камеры и грызет семечки. Ему буквально наплевать на то, что у него перед камерой. А там сидит прекрасный журналист, собкор «Красноярского рабочего», и рассказывает, глядя в объектив, что происходит сейчас на полях Хакасии, да что делать надо колхозам-совхозам в такой сезон и такую погоду. При этом дельные советы сочетаются с образными зарисовками характеров и ситуаций. Одним словом, местный Черниченко или Стреляный (а их я тогда уже отмечал и преклонялся перед их мастерством). А оператору на это плевать семечками.

Из студийного павильона только что ушла диктор новостей, отбарабанив по бумажке обычное для тех лет «взявшись – обязавшись – идя навстречу – выполним – перевыполним». Только она ушла, пришел этот публицист-собкор, его посадили за другой столик. А свет, заливающий свет, студийные лампы, что висят на потолке, не передвинули, не повернули (это у них длинными палками делалось – лень, конечно, всякий раз... Но посадили бы Шадрина – вспомнил фамилию – туда же, где дикторша была...). И нету в студии нижнего света, того маленького «бэбика», что дает блеск в глазах, делает телепортрет живым... Нет, не буду я обо всем этом писать, решил я 30 лет назад. Уже пришел к власти Лапин и начал душить телекритику. «Критиковать ТВ – все равно что Советскую власть», – заявил он.

Теленачальники Хакасии моему заявлению, что не буду писать, искренне обрадовались. Тут же явилась на руководящий стол бутылка чего-то приличного: то ли коньяк был, то ли водка хорошая...

Я думал, вот гад приехал, а оказалось человек, повторял председатель.

В книгах Валерия Аграновского содержится категорический совет – не пить, ежели ездишь в командировки. Не пить с людьми, причастными к будущему очерку. На сердце сослаться, на что угодно – но не пить. Иначе не будешь иметь право написать про них правду. Скомпрометируешь себя.

Я нарушал правило Валерия Аграновского много раз. Может быть, потому, что не собирался писать всю правду про своих собеседников, но хотел узнать ее сам. Позже, работая с первыми секретарями и министрами, сам рекомендовал им перед съемкой выпить немного (на Би-би-си рекомендуют 20 граммов). Но это другая тема, как находить психологический контакт с экранным собеседником.

Выпив с теленачальством, я – неистребимая интеллигентская потребность начальство воспитывать! – стал говорить им, как бы надо этого прекрасного Шадрина показывать. Если нет денег на внестудийные съемки, то создайте хотя бы в студии условия для него. Почему он сидит на каком-то скособоченном стуле? Дайте ему кресло с подлокотниками, вот у вас в кабинете как раз такое кресло. Ему некуда девать руки – пусть держит трубку с табаком. Я понимаю, курить в студии пожарные не разрешают, но просто пусть трубка будет у него в руках, ему лучше будет, комфортнее.

– Раз такие сложности, лучше мы его вообще не будем приглашать, – сказал директор студии.

Проклиная себя – не лезь со своими советами, только навредишь, – я стал извиняться и оправдываться, что вот, мол, защитил на днях диссертацию на эти самые темы: как сидеть в кадре, куда смотреть, как говорить. И хотел применить свои ученые мысли на практике. И сам, между прочим, провел в эфире не одну «Эстафету новостей».

– Ну вот, я и говорю, думал – гад приехал, а оказалось человек, – заключил председатель комитета.

Мне предстоял дальний путь – студенты были раскиданы на практику от Абакана до Норильска. К тому же мы объединились с Ленинградским кораблестроительным институтом, они этот путь проходили на шлюпках... Нет, ребята-демократы, было и у нас кое-что хорошее. Корабелы, не боясь доносов, пели про Иоську-Сталина и Никиту «а в октябре его маленечко того... а мы по-прежнему за партией вперед, а если кто-нибудь маленечко помрет...». Строители ГЭС просили передать привет Юре Визбору. И ударила меня, ценившего журналистскую цеховую солидарность, первый раз пришедшая мысль: а ведь работники телестудии были самыми неинтересными среди всех, кого я встретил в тот раз в Хакасии...

...Шаман разогрел свой бубен с привязанными колокольчиками и ленточками и пошел широкими шагами между костром и сидящими в круг журналистами. Низкочастотные удары, горловое пение. Извели здесь когда-то шаманов, несколько сот сослали в ГУЛАГ. Не зря Галич пел про облака, которые плывут в Абакан. Железная дорога Абакан Тайшет на костях зэков. Как и эти курганы, которые до нашей эры.

Ладно, это не по теме. А что же показали на конкурсе нынешние тележурналисты, медитирующие сейчас у костра? Более 4000 материалов поступило на IV конкурс «Экология России», телевизионных среди них не так уж много все кассеты у меня в пластмассовой сумке. Гораздо меньше работают в экологической проблематике, чем, скажем, в милицейской. Там тебе могут права вернуть или еще какие-то льготы дать а тут что? Тигр саблезубый или барс снежный не поймут, что ты за них заступаешься. Конечно, бескорыстие и подвижничество журналистов-экологов вне сомнений. Но что-то и еще нужно, чего-то не хватает. Может, я опять не прав, как и 30 лет назад, не терпится что-то посоветовать... Может, наврежу, если скажу, что такой-то фильм надо бы смонтировать иначе, что такой-то синхрон разрушает прекрасные картины природы? Опустятся у людей руки, они и этого больше не смогут сделать (красивые виды природы и длинные-предлинные речи на совещаниях).

Боюсь принести вред Евгению Веселовскому, герою фильмов «Колыбель человечества» и «Хранители», выпущенных Горно-Алтайским гостелевидением. Евгений живет на Телецком озере, руководит лагерем трудных подростков и заботится об экологической чистоте прилегающих земель. Он был участником нашей поездки. Я спросил: а знаете ли, лет тридцать назад нечто подобное делал Виталий Вишневский? Ну, седой такой... Умер недавно.

Это ленинградский журналист? Который комментатор-комиссар, так его называли?

Так!

У меня есть эта кассета. Называется «Каким ты станешь, парень». Он снял только один фильм?

Тогда еще не наступило время сериалов... Кстати, как поживает ваш герой, которого вы вроде бы вылечили от пристрастия к наркотикам?

Пашка? Год вел здоровый образ жизни, а вернулся к себе в прежнюю компанию и опять за старое. Как вы считаете, надо о нем еще снимать, я его опять на Телецкое забрал?

Обязательно надо. Но что же ему, так и не выезжать с Телецкого?

Не знаю... Но это не совсем про экологию получается.

Как сказать. На Телецком, значит, он нормальный парень, а в городе... Снимите по контрасту там и тут.

Для городских съемок у меня денег нет. И мои любительские съемки монтировали и оформляли без меня, зря вы ругали общие слова в начале фильма не мои это слова, и не я автор. Не как Вишневский тридцать лет назад. Подскажите, какие книжки прочитать, чтобы грамотно фильмы делать.

...Вот я и думаю, не навредить бы Евгению, не возьмут у него больше любительские кадры и не поставят под ними свои фамилии в Горно-Алтайской ГТРК. А может, наоборот, помогут?

Раньше на экологических журналистских конкурсах вручали статуэтки Ники богини победы. В этом году главный начальник оргкомитета Николай Акритов решил, что Нику пусть вручают кинематографисты, а мы придумаем что-то свое, оригинальное. И придумали. Вместе с ЗАО «Диалог-Конверсия» (бывшая оборонка) сделали призы «Берестяная грамота» натуральная береста на хорошей подложке с лазерным напылением имен лауреатов, в футляре красиво!

Первыми берестяную грамоту первой степени получили Маргарита Кашпур и Светлана Гукина из Барнаула журналист и режиссер. Им дали на три дня машину, оператора и немного пленки. И сделали они передачу, в центре которой начальник природоохраны района, который к тому же и песни пишет (отсюда название: «Очаровал меня Чарыш, очаровал»). Мы его видим в деле не в разговорах! Это главное, чего не хватает большинству телеработ. Говорят, говорят... А наш герой ставит охранительный знак в карьере, выгоняет из реки шофера с машиной, ведет ребят в пещеру с летучими мышами. Чтобы снять такое за три дня надо заранее поехать на разведку и наладить с героем контакт, и узнать, где и как он действует! Нельзя являться сразу с группой иначе 90 процентов внимания и сил уйдет на обслуживание этих самых соавторов, а на героя ничего не останется.

Простые, элементарные вещи говорил я в ходе мастер-классов, показывая и сравнивая работы коллег. Что такое хорошо и что такое плохо и как с этим бороться многие слышали это впервые. А для меня впервые была такая доброжелательная аудитория. Никто не говорил, что москвичам нас не понять, что нас и так любят и поезжайте вы со своими советами... Показываю, например, владивостокский фильм «Куда уходят корабли» и рассказываю, почему он мне нравится, хотя большое жюри никакой премии не выделило... Пересказывать хороший фильм дело безнадежное, но главное тут мысль: бывшие боевые корабли, гордость и защиту Родины, бросили гнить в бухтах, и отравляют они океан, и соли эти отравленные вместе с рыбой поступают к нам в организмы. А солевой баланс крови и океана, между прочим, одинаков... И операторскую работу отмечаю, и низкий голос ведущей (чаще женщины пищат и торопятся), и «закольцованность» сюжета, и движение от частного к общему. Думаю, слушательницы мои никогда больше не будут начинать свои опусы словами «наша голубая планета» и цитировать Экзюпери дескать, встал, умылся, убери свою планету. Конкретика плюс мысль а ну-ка, попробуйте без общих, тысячу раз слышанных слов!

После очередного мастер-класса, даже прервав наше общение, хозяйка от Фонда дикой природы Лариса Немоляева («дикая девушка») позвала всех сочинять письмо Путину по поводу ликвидации Госкомприроды. Текст получился неплохой. Такие, например, строки:

«Мы не можем согласиться с тем мнением, что сегодняшнее экономическое положение России не позволяет ей уделять должное внимание экологическим проблемам... Мы призываем Вас подумать о тяжкой исторической ответственности, которая неизбежно ляжет на человека, открывшего дорогу широкомасштабному уничтожению природы своей страны. Мы просим Вас посмотреть на происходящее глазами отца двух дочерей, которым предстоит в этой стране жить. Чистый воздух нельзя получить по спецпайкам».

Под этим письмом я, конечно же, подписался. Но в выработке текста участия не принимал. Я-то знаю, что своих дочерей большие люди в случае чего пошлют в Австралию или в противоатомный бункер в Раменках. Но не гасить же своим скепсисом энтузиазм коллег...

В общем, когда «дикая девушка» собрала коллектив для составления письма, у меня образовалось полтора часа свободного времени. И тут молодой журналист из местной газеты, которому я накануне, после шаманства и буйства степных цветов, рассказал о впечатлениях тридцатилетней давности, вдруг предложил:

А давайте сейчас сходим на эту же государственную студию!

Там ведь нет никого из тех... Новое поколение работает.

Вот и давайте посмотрим.

Через двенадцать минут (в Абакане все рядом) я входил в знакомую проходную ТВ. Дорогу преградили две вахтерши. Никакие удостоверения не помогли.

Звоните начальству.

По списку, лежащему под стеклом, мы с вахтершами обзвонили восемь или девять кабинетов. Нигде не ответили. Кое-где пищали факсы.

А если телезритель захочет сообщить информацию...? Не с вахтершами об этом судачить. Вышли на улицу.

Зайдем в частную компанию ТВ-7, предложил мой молодой Вергилий.

Да ведь тоже не пустят...

Пустили без звука! Более того, гендиректор, молодой человек Дмитрий Драничкин, немедленно опознал меня, спросив: а вы ведь были в Железногорске?

По-старому это Красноярск-26, бывший суперсекретный город, где под землей куют оружейный плутоний. Ну, был, и опять-таки не написал об этом ни строчки. Но покажите мне вашу студию, а если можно, то и вчерашний выпуск новостей...

Не скажу, что я вернулся на тридцать лет назад. В павильоне не было тяжелой камеры, на колесо которой можно присесть с семечками. Был даже серебристый зонтик-отражатель, дающий ту самую благоприятную для съемки освещенность, что и облака, плывущие в Абакан... Но ведущий новостей смотрел неизвестно куда не в душу зрителя, а поверх камеры. Там были листы с текстом. Уж лучше бы откровенно читал с листа, лежащего на столе. В целом же компания мне понравилась молодые, динамичные, дружелюбные.

Мы вышли из здания ТВ-7 с молодым газетчиком (опять же не называю фамилии, чтоб не навредить). Что же получается? Техники новой полно, даже нелинейный монтаж есть, а в камеру глядеть не научились? Да, сюжеты неплохие, конфликты, реальная помощь.

Через полтора часа на сцене телеконкурса при раздаче призов я рассказал, как не попал в госкомпанию, и какая, в общем, славная бригада на ТВ-7. А когда вернулся к своему столу, получил подтверждение:

Первый звонок с утра от ТВ-7, каждый рабочий день, сказал председатель республиканской Госкомприроды (упраздняемой) Иван Иванович Вишневецкий. А губернатор Алексей Иванович Лебедь добавил: да, гостелевидение у нас неповоротливое, то у них машина сломалась, то бензина нет, никак не вытащишь на съемку.

Может, я опять не к месту со своими советами? Ну, извините, абаканские теленачальники. Когда пиво пить уходите, хоть секретаршу у телефона оставляйте.

Тут же в круглом зале ресторана «Дружба» компания ТВ-7 брала у меня интервью. По старой привычке прошу оператора опустить камеру на штативе пониже, на уровень моих глаз. Прошу интервьюершу милую девушку отойти вместе со мной подальше от камеры, на всю длину микрофонного шнура. Зачем? А затем, что совсем другая пластика кадра будет, размытый фон (нужны ли нам ресторанные подробности?)

Вспомнив слова Дмитрия Драничкина, что все его операторы произошли из бывших фотографов, говорю оператору:

Вы не задумывались, почему на наших документах, на паспортах, глаза у всех под лоб закатились? Только в лучших фотостудиях камера стоит низко или, наоборот, клиент сидит высоко. Фотографы говорят: каждый раз наклоняться спина заболит.

Парень понял, что это и к нему относится. Опять я лезу с советами. Как тот персонаж из фильма «Окно в Париж», что слышать не мог фальшивой  ноты и  немедленно лез  под крышку рояля с гаечным ключом.

Другие мелодии нынче на ТВ. Вместо «взямшись-обязамшись» экология, криминал, женские истории. А проблемы чистой техники исполнения в тележурналистике остались прежними: как сидеть, куда смотреть, с какой интонацией говорить, как держать паузу. Человеческий фактор, как говаривал Горбачев. Никуда от этого не денешься. Разве что в глушь Алтай-Саянского заповедника. Как Агафья Лыкова. Она здесь проживает, и в нескольких телефильмах фигурировала, хоть и делает вид, что сниматься грех. От колхозов да от войны бежали Лыковы, теперь проблемы другие, но, может быть, энтузиаст с Телецкого озера Евгений Веселовский заслуживает более пристального внимания? Может быть, экология всего лишь повод разобраться в себе? Долго будут помниться низкие звуки бубна, пламя костра и журналистки, с закрытыми глазами припадающие к священному камню-менгиру на возвышенности, над которой летят облака.

в начало

 

АРЗАМАССКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

 

У нас в России так выросло и расцвело местное ТВ, что телекомпании есть теперь не только в городах и городках, но даже и в поселках с населением в 5 тысяч человек. Крутят концерты по заявкам, земляки поздравляют друг друга с днями рождения через телевизор. Ну и новости, конечно, есть. А иногда и более серьезные передачи: репортажи с места событий, попытки создать телевизионный портрет современника или заглянуть в историю. В общем, экранный вариант районной или городской газеты. Но поскольку сделать передачу все же сложнее, чем взять перо и написать статейку, до настоящего профессионализма большинству малых телекомпаний еще далеко. А обменяться опытом, посмотреть на работы таких же неофитов и хочется, и необходимо.

В 1999 году по инициативе руководительницы ТВ Борисоглебска Елены Фоминых состоялся в этом городе первый фестиваль «Моя провинция». Удачнее места не придумать. Вроде бы Воронежская область, но как бы и сам по себе городок. Побывал он и в составе Тамбовщины (до известного мятежа), и границы Саратовской и Волгоградской областей рядом. Главный городской объект военный аэродром и при нем училище. Отчего, любят спрашивать здесь, у наших летчиков и космонавтов жены красивые? Да потому, что они учились и женились в Борисоглебске. Такая вот собственная гордость. Да ведь есть чем гордиться каждому провинциальному городку! Фестиваль «Моя провинция» заставляет телевизионщиков посмотреть на свою малую родину глазами коллег со стороны, увидеть новое в привычном.

Фестивальную эстафету подхватила директор нижегородского центра «Практика» Нина Зверева. Она нашла понимание у руководителей Арзамаса и, конечно же, на здешнем ТВ. Поддержка АНО «Интерньюс» придала фестивалю малых городов всероссийский размах были тут гости из-за Полярного круга и с Кавказа, но больше всего, конечно, из срединной России. Молодые люди, вчерашние учителя или «технари» (был даже один ихтиолог), в общении друг с другом, в просмотрах и обсуждениях формировали из себя ту самую профессиональную среду, в которой только и возможен общий творческий рост. Особой популярностью пользовались лекции оператора Юлия Куна, казалось, он стремится рассказать все-все, что знал сам по ВГИКу и по работе в московском корпункте Си-эн-эн. Однажды Юлия не отпускали до трех ночи, разбирая покадрово (а только так и нужно) привезенные работы.

Расскажу лишь о нескольких фильмах и передачах из тех, что были премированы. Помимо прочего, на фестивалях получается так, что в центре споров и обсуждений оказываются две три четыре работы, выбивающиеся из общего ряда. Можно ли так снимать, как никто до этого не делал? Иногда именно фестиваль становится началом творческой биографии человека, которого на родной студии не признавали мастером. В Арзамасе этаким «гадким утенком» был Олег Голованов. Он и режиссер, и оператор, и автор. Ну, и о чем твой сюжет? Ведь ни о чем! заявляли ему в родном коллективе. И вот мы пятиминутную работу обсуждаем в большой компании.

Соборная площадь главная площадь Арзамаса. Собор символ города, он возвышается на холме и виден отовсюду. Фильм снят на площади как бы в течение одного дня. Великолепна колоннада собора в утренней дымке... Вдруг слышится звук шагов, и в левой части кадра прямо из воздуха возникает силуэт первого прохожего, который, пройдя немного, в воздухе и «растворяется». Нарастает рычание мотора и возникает, материализуется автобус. Не доехав до края кадра, исчезает. Все снято с одной точки, собор постоянно присутствует в кадре.

Этот прием, технически в общем-то нехитрый, выступавшие на обсуждении оценили как символ вечности (собор) и преходящей жизни. Мы, идущие и едущие, возникаем и исчезаем во времени. Двадцать лет назад здесь шли и ехали другие люди, по-другому одетые, с другими лицами. И не могло быть, к примеру, молодой монахини, которая задумчиво идет по дневной уже площади и вдруг пугается, натолкнувшись на встречных, на человека с большой собакой, которая, впрочем, вполне дружелюбно лизнула монахине руку но и они тут же все исчезают, чтобы дать место другим персонажам. Некоторое время мы не видим собор, только крупные планы женщин, торгующих молоком, белый Ленин в сквере и Христос на фронтоне собора. Мимо течет жизнь. Вечереет. Колоннада подсвечена изнутри. Растворяется в темном воздухе последний прохожий. Финальные титры. Аплодисменты!

Телевизионный академик Сергей Муратов и оператор Юлий Кун высоко оценили этот мини-фильм как именно телевизионную, экранную работу (ни слова текста, только звуки площади то, что называют «интершум»). Произведение искусства всегда многозначно, в зависимости от жизненного опыта воспринимающего. Не все приняли работу арзамасского коллеги. Для малых студий обычна информационная скороговорка на фоне достопримечательностей некий текст, высоким женским голосом без всякого выражения, с одним стремлением отбарабанить его побыстрее...

Высокой культурой операторской работы отличился фильм «Пилигрим» телекомпании города Трехгорного (режиссер-оператор А. Устинов). Не ограничиваясь жизнью своего атомного городка, отыскали телевизионщики героя фильма в ближней деревне. Идет по полю человек в черной монашеской одежде, а нам сообщают, что играл он когда-то в московском джаз-оркестре, потом попал даже в Америку... Жаль, не удалось поглубже проникнуть в его внутренний мир, слишком уж он, познавший некие высшие истины, назидателен в общении с камерой и с нами. Но я говорю именно об операторской культуре. Редко встретишь в практике малых компаний метод наблюдения накладно ведь и терпение нужно. То ли дело интервью приставил микрофон к горлу собеседника, задал несколько дежурных вопросов... А тут как раз наблюдение. Мы убеждаемся, что наш герой хорошо орудует топором, замечая при этом, как помогли ему эти навыки в Америке. Он ладит крышу дома, а потом готовит себя к иному делу рисованию иконы. Телевидение придумано, чтобы показывать людям, как живут другие люди. Что касается интервью признаемся честно: не на всякое лицо хочется смотреть больше десяти секунд.

Это почувствовали авторы фильма «Василий Булганин» (телекомпания поселка Красные Баки, что в Нижегородской области). Их герой был председателем колхоза, в период разгула демократии мужики его свергли, а теперь устроились к нему же фермеру и хвалят за то, что регулярно платит зарплату. Сюжет хорош и показ изобретателен если даже интервью, то за каким-то делом: герой вращает жернов мельницы, ухаживает за конем, опять же общается с мужиками, пародируя Чапаева с его схемой боя из картофелин. У него, говорит, схема другая: из этих шести картофелин осенью получить шестьдесят или сто. У авторов хватило вкуса убрать за кадр микрофон он уместен в официальной обстановке, а не в задушевном общении. Булганин с удовольствием играет на экране самого себя, такие герои приятная находка документалистов. Вот вам и Красные Баки!

В Борисоглебске Елена Фоминых работает с миниатюрным радиомикрофоном (без проводов), и благодаря этой технике, а также необыкновенному таланту настраиваться на душевную волну собеседника получает журналистка такие сюжеты из жизни, которые были бы достойны любого федерального канала. Если бы не одно большое «но». Сама Елена считает, что она слишком глубоко проникает в личную жизнь людей: «это допустимо меж соседями и земляками, но выносить на всю Россию... нет, я не решаюсь». Фильм Елены Фоминых «Дом для мамы» стал главным событием арзамасского фестиваля, вызвав споры и среди участников, и в жюри. Вероятно, фильм небезупречен с точки зрения тех, кто считает, что эпизоды из частной жизни вообще не для эфира или пусть их воспроизводят актеры. Зная о существовании такой точки зрения (однажды и мне досталось в одной статье за то, что показал мерзавца-сына, выкинувшего мать на улицу), я проголосовал за первый приз в номинации «Истории из жизни» и с удовольствием вручил его на сцене под аплодисменты большого зала родоначальнице фестивалей «Моя провинция» и отличной журналистке Елене Фоминых. Она же, напомню, и гендиректор телекомпании под названием «Светоч».

Фоминых принципиально отказалась от использования закадрового текста, хотя в некоторых случаях он был бы не лишним. Например, для объяснения автором своих довольно рискованных действий.

Когда мы с Муратовым дважды и трижды просматривали работу Елены Фоминых, нам вспомнился фильм времен «пражской весны» 1968 года. В Праге мы тому фильму тоже дали главный приз (тогда автор этих строк, кажется, впервые в жизни очутился в жюри). Чтоб было понятнее, в какой необычный ряд надо отнести «Дом для мамы», я сначала расскажу немного о том чехословацком фильме, хотя Муратов и упоминает его в своих работах по этике ТВ. У нас с ним, правда, одно расхождение: он пишет, что телевизионщики Праги предлагали за ребенка автомобиль «Пежо», но я-то совершенно точно помню, что это был «Фиат-600», прототип нашего самого первого, «горбатого» «Запорожца». Какая, скажете, разница? А такая, что «Пежо» все-таки приличный автомобиль, а «фиатик» соблазн пустяковый, и за него люди были готовы отдать ребенка...

Но все по порядку. В начале фильма «Объявление в газете» (по-чешски это звучит как «Инзерат») показан жестокий следственный эксперимент. Молодую женщину, утопившую своего грудного ребенка, заставляют проделать с коляской знакомый ей путь и так же, как ребенка, выбросить из коляски в реку большую куклу. После такого удара по зрительским нервам автор Иржи Файразл говорит: у нас в ЧССР многие родители избавляются от своих детей разными способами, например, намеренно простужают их. И приводит статистику детской смертности. Что же это за люди, говорит, мы хотим посмотреть на них, почему они решаются на это в нашей социалистической стране. И телевизионщики дают в газете объявление: «Усыновлю ребенка в возрасте до 3-х лет. Координаты такие-то». В ответ ни одного отклика. «Но дети продолжают умирать, заявляет автор, поэтому мы идем на рискованный шаг и даем следующее объявление: усыновлю ребенка в возрасте до 3-х лет, взамен предлагаю автомобиль “Фиат-600”».

Десятки писем пришли в ответ! И Файразл с оператором направились по указанным обратным адресам.

Обман? Да. Провокация? Безусловно. Вмешательство в частную жизнь? Конечно.

Но, быть может, это как раз тот случай, когда цель оправдывает средства? «Только защита интересов общества может оправдать журналистское расследование, предполагающее вмешательство в частную жизнь человека», – записано в Кодексе, принятом Конгрессом журналистов России 23 июня 1994 г. У нас даже скрытая видеозапись допускается, «если это необходимо для защиты общественных интересов» (ст. 50 Закона о СМИ). А что может иметь большее значение для общества, чем отношение его к детям, то есть к собственному будущему?

Основная часть фильма «Инзерат» состоит из бесед с родителями, желающими променять ребенка на автомобиль. «Детей я смогу иметь сколько угодно, машину никогда»; «Денег нет, живем очень бедно», – таковы мотивы спившихся матерей-одиночек. Но есть и вполне благополучные, казалось бы, семейные пары. Одна из них предлагает автору: можем зачать ребенка специально для вас... Фильм длился час, и для «разрядки» между ужасными этими интервью вставлялись другие кадры. Вот косуля (или мать-олениха) идет на камеру, защищая своих оленят. Биолог подтверждает: зверь никогда не откажется от своих детей, самка оленя готова пожертвовать собой ради детеныша.

Еще эпизод. Едет «фиатик» по пражским улицам вроде бы без водителя, как мечта, как миф. И останавливается на перекрестке. Чинно, парами переходят улицу дети. Мы смотрим на них из окна остановившейся машины.

И опять интервью с желающими ее, машину. Наглядное свидетельство подлинных мечтаний человека социалистического общества. Как писал Муратов, «острый социальный анализ превратил картину в общественное событие, и дело не в констатации отдельных, пускай даже вопиющих, фактов, а в пробуждении публичного внимания к подобным явлениям».

Вот и у Елены Фоминых примерно та же цель и та же проблема. Конечно, в наше время и другие журналисты показывают детей, брошенных родителями. В Киеве это делала Ольга Герасимюк, в Москве Александра Ливанская. Герасимюк приводила убийственную статистику – сколько детей при живых родителях обитают в приютах. Ливанская монтировала разговоры с такими детьми и интервью знаменитостей, вспоминающих своих замечательных матерей. Скрытая мораль: а приютские дети так о своих мамах не расскажут, или такими знаменитыми не вырастут.

Фильм Фоминых заочно спорит с этой последней мыслью. Маленький человек рассказывает, какая у него хорошая мама, рисует ее в зеленом платье, с украшениями. Мальчик незаурядный. Журналистка беседует с ним на самые разные темы, и мы, зрители, даже не понимаем, что дело происходит опять-таки в приюте. Вокруг трава, цветы или стол с рисунками. Съемки и общение с мальчиком продолжались три дня, их нельзя причислить к простому интервью. Такой, например, кадр: Елена сидит, задумалась, прикрыла лицо руками. Подбегает мальчик и протягивает ей белый цветок – подснежник. Мальчику лет семь. Развит, серьезен. Мы любуемся смышленым ребенком, а он рисует просторный дом для мамы и рассказывает, как они там будут жить и играть. И вот тут Елена спрашивает: а когда к тебе мама в последний раз приходила? Мальчик отвечает: никогда.

Едва мы начинаем что-то понимать, действие переносится в канцелярию приюта. – Да у них у всех есть матери! – с досадой говорит женщина, доставая с полки и бросая на стол папку с надписью «Дело».

И сразу же рука нажимает кнопку звонка на лестничной клетке. Пришли, значит, с оператором к маме.

Удивительно, но в квартиру она их впустила. Может быть, потому, что Фоминых для Борисоглебска то же, что Киселев для Москвы? Камера сразу отметила пустые бутылки, прямо у порога. Мама совершенно спившаяся, но еще молодая и энергичная женщина. Елена с ней вроде бы по-свойски, на «ты», и в то же время властно: «У тебя сын. Он ждет тебя, рисует дом, в котором вы будете жить...».

Передать этот диалог невозможно. У матери одно желание – поскорее выпить. Елена говорит: поедем, дам тебе бутылку. – Две, – отвечает мамаша. У нас свой, русский счет, не «Фиат» предлагаем. Две бутылки, и мамаша согласна на свидание с сыном.

Но как же мальчишка это перенесет, каково ему будет увидеть не вымышленную добрую, а такую вот маму? Тем временем Фоминых везет ее в больницу, под капельницу, приводит в приличное состояние. Но и после капельницы мамаша требует немедленной выпивки, ругается. Журналистка говорит: все, никуда мы не едем.

Сволочи! взрывается мамаша и бросает на землю детские рисунки...

Вот такой фильм «Дом для мамы». Против него восстали прежде всего сторонники американского информационного стиля. Конечно, «Интерньюс» делает благое дело, воспитывая в периферийных коллегах культуру нейтральной информации, но не надо забывать, что есть еще и публицистика, ведь нельзя строить на одних «информашках» ни телевизионную программу, ни номер газеты или журнала. Публицистика совсем другое направление, и аргументы «американистов» были легко отбиты. Это недопустимо, говорили они, это необъективно, это вмешательство в частную жизнь и нарушение прав человека, и что теперь будет с этой бедной женщиной? Да ровно ничего с ней не будет, как пила, так и будет пить. И почему мы вспоминаем о правах человека лишь тогда, когда речь идет об антисоциальных элементах о преступниках, пьяницах, наркоманах? Какая, к черту, объективность и отстраненность, вы читали, любезные дамы, русскую публицистику от Успенского до Аграновского? Ах, не читали. Значит, не надо применять критерии информационных сюжетов к совсем другой журналистике. Есть такой жанр и в США расцветал одно время: телерасследование. Вот оно, перед нами. Редкий жанр! Даже на «милицейском» телефестивале в нынешнем году за расследование пытались выдать добросовестный пересказ уголовных дел с показом подсудимого за решеткой. Нет, расследование это самостоятельный журналистский поиск.

Но имел ли право журналист...

Имел. Это предупреждение таким же матерям, это создание вокруг них определенного общественного мнения, нетерпимости.

А имела ли право служащая приюта раскрыть тайну...

Речь не идет о тайне усыновления. Его как раз и не было пока. Фильм очень даже может помочь мальчику обрести новых родителей.

А что переживет мальчик, увидев на экране такую маму?

Он ее не увидел.

Но ему расскажут!

Рассказ не показ...

Предоставляю читателям продолжить этот спор, не закончившийся в Арзамасе. На любом фестивале или семинаре происходит взаимная «подзарядка», тренировка мозгов.

Ты знаешь, сказал Сергей Муратов, для этих молодых людей фестиваль «Моя провинция» все равно, что для нас был СЕМПОРЕ.

Я возразил сходу в том смысле, что в наше время и трава была зеленее, и небо голубее, но вскоре понял, что академик прав. Ведь на знаменитых СЕМПОРЕ семинарах по репортажу, проходивших ежегодно в Таллинне на излете политической оттепели 60-х годов, тоже было не очень много принципиальных удач. Тоже яростные споры возникали вокруг трех-четырех передач или фильмов. Главное, к их уровню подтягивались остальные. Белые ночи, и не три, а десять дней с тренингом и тестированием... Ну ладно, что там вспоминать. Есть «Моя провинция», складывается профессиональная среда. Многие, уезжая, говорили уверенно:

До встречи в следующем году!

в начало

 

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО

(лозунг Кота Леопольда)

 

Некоторая вольность заголовка навеяна столь же вольным названием одного из разделов недавно вышедшей книги «Очерки по истории российского телевидения». Замечательный раздел о технике написан В.Г. Маковеевым и называется «Взгляд из-под палубы». Владимир Григорьевич, долгие годы возглавляя технические службы нашего ТВ, именно так, весьма скромно обозначил свою роль. Где-то там, на мостике, капитан, штурманы и рулевые, а мы под палубой выполняем команды: полный вперед, или стоп. Сравнение, конечно, интересное, и даже развить его хочется.

 

 

Капитан корабля не сам решает, куда плыть, он тоже получает указания «сверху» от адмиралов и политического руководства. Зато младший офицер палубной команды, завязав дружбу с «технарями»-машинистами, вполне может повлиять на движение.

В конце 60-х годов автор этих строк работал на Куйбышевской студии ТВ и вел прямые репортажи с улиц, из магазинов и мастерских, из заводских цехов и с набережной Волги, с вокзального перрона, с выставок, из загородных домов отдыха и санаториев, из воинской части. В половине случаев инженеры и техники ПТС могли бы после осмотра места, намеченного автором, отказать ему в возможности работы, причем на законных основаниях. Технические инструкции позволяли и даже предписывали такой отказ. Например: крыша дома шиферная, по ней нельзя ходить и устанавливать параболическую антенну передатчика ПТС. Или: крыша железная, идет ненужное отражение. Или нет двух пар телефонных проводов, далеко трансформаторная подстанция, да мало ли... Однако самарские техники всякий раз придумывали выход из положения. Вовсе не потому, что получали за это какие-то дополнительные деньги это сейчас, в эпоху меркантилизма, мы стали деньгами измерять все, даже человеческие отношения. А тогда техникам было просто интересно провести репортаж с такого объекта, где никогда раньше ПТС не работала. Тем более, что автор любил ходить по краешку дозволенного, обостряя рассмотрение проблем жизни города до грани крамолы.

Позже я узнал, почему первый в истории нашего московского ТВ прямой репортаж на промышленные темы был проведен не с ЗИЛа, не с АЗЛК или еще какого-нибудь гиганта вроде «Серпа и Молота». Нет, первый репортаж из цеха Юрий Фокин провел с кондитерской фабрики «Красный Октябрь», потому что техников пришлось буквально шоколадкой заманивать на такую работу. Они утверждали, что с предприятий вообще нельзя вести передачи, что будут помехи от сварки, от станков и т.п. Причин много можно придумать. А перед шоколадкой не устояли, и потом пошел и ЗИЛ, и АЗЛК, и «Серп и Молот». Мне эту историю рассказал редактор той передачи Александр Яковлевич Юровский. И еще как он задумал первый репортаж с Центрального аэродрома (в Москву прилетал вьетнамский лидер Хо Ши Мин), техники отказывались из-за отсутствия телефонных «пар», и солдаты аэродромной команды быстро эти «пары» протянули.

Техническая культура в Куйбышеве была высокой: там и самолеты делались, и ракеты космические, и много чего еще. Найти выход из любой ситуации было делом чести телевизионных «технарей» до сих пор вспоминаю их с теплым чувством. Скажем, на железной крыше строили из досок вышку, на нее громоздили свою параболу. Крыша непрочная? Уговаривали жильцов последнего этажа пустить их в квартиру, выставляли параболу в окно. Нет телефона использовали военный передатчик. И так далее, и тому подобное.

Однажды я вел прямой репортаж два с половиной часа. Три тяжеленные камеры несчастной ПТС техники по очереди таскали (горячими они же ламповые были) с этажа на этаж Дворца культуры, что на главной площади города. Там и художественная выставка, и спортзал, и библиотека, а между делом брались интервью на улице. Отключат техники камеру, быстро перетащат, снова включат и в прямой эфир. Нарушение всех инструкций, но азарт каков! И ни одного технического сбоя.

Читаю в журнале «Бродкастинг» большой материал о техническом переоснащении Краснодарской ТРК «Кубань ТВ»; и зависть берет. ПТС у них на «Джипе», из любой точки можно выйти в эфир через спутник, и на крыши лазить не надо. Эх, скинуть бы годков тридцать да поработать на такой прелести! Компьютерный нелинейный монтаж, графическая анимация мечта профессионалов... Но в конце весьма подробного описания техники нахожу фразу: «...Выявилась одна достаточно серьезная проблема, с которой могут столкнуться и другие региональные ТРК. Речь идет о том, что творческие работники с трудом, а иногда и с явной неохотой осваивают новейшее цифровое оборудование. В результате дорогостоящий комплекс недоиспользуется, его богатейшие возможности не реализуются...».

Интересно было бы узнать, отчего так происходит? Но статья обрывается там, где, на мой взгляд, надо бы начать «вторую серию». Что мешает «творцам» и «технарям» найти общий язык? Да и какая, собственно, разница для «творца», работает он с «цифрой» или «аналогом»? Режиссер-оператор Марина Голдовская говорила как-то, что сама не помнит, какие кадры ее фильмов сняты «Betacam-SP», а какие DVCPRO.

Бывая на всяческих фестивалях и конкурсах, в том числе и в провинции, я постоянно слышу совсем другое: нет нормальной техники, чтоб воплотить творческие задумки. Нет нормального штатива. Нет даже отражателя-зонтика. Нет радиомикрофона без проводов вместо этого звуковик вручает журналисту для «задушевной беседы» с героем огромную грушу, намотав для верности еще виток кабеля под руку. И этот чудовищный микрофон становится центром кадра, собеседники и зрители понимают, что разговор затеян ради микрофона. Эстетика и этика летят к черту, зато на индикаторе уровня все о'кей. Говорю: повесьте микрофон на «удочке» над головами. Отвечают: а где взять эту специальную удочку? Ну, палку лыжную возьмите, привяжите микрофон шнурком от ботинок все лучше будет. А кто будет палку держать? Прохожего пригласите... Вот на таком уровне веду я, извините, эстетико-технический ликбез в Борисоглебске, Арзамасе и т.п. О нелинейном монтаже там и не слышали.

Может быть, в Краснодаре тоже нет «удочки» и штатива, зато есть «крутые навороты» в аппаратных? Может быть, новая техника не соответствует тем задачам, которые ставят перед собой режиссеры и журналисты компании? А может, техники не объяснили «творцам», какие возможности перед ними открываются, как с помощью новой техники можно усовершенствовать экранную продукцию?

Так чего же не хватает местным ТРК новой техники или интеллекта «творцов»? Мечтающим о «цифре» или об отживающем свой век «Betacam-SP» могу сообщить, что вятский умелец режиссер Алексей Погребной, получивший Госпремию из рук Президента России за документальную телеповесть «Лешкин луг», работает на «S-VHS». Но как работает! Он, к примеру, при монтаже сводит звук с 4-х дорожек, создавая новое экранное пространство и время. Он ведет длительное теленаблюдение, то оставаясь незаметным (вместе с оператором), то активно вторгаясь в действие. 10 лет труда над фильмом, 10 лет дружбы с одной фермерской семьей, свыше 20 призов на фестивалях и параллельная работа над другими фильмами и в прямом эфире Кировского ТВ. И вот теперь Госпремия, а еще была премиальная поездка в Лондон на Би-би-си. Вот ему бы, Погребному, новую технику, уж он нашел бы ей применение.

Должно быть полное взаимопонимание между теми, кто «под палубой» и кто разгуливает «наверху». Ведь те и другие, в общем-то, одной крови: техническая и творческая интеллигенция. Мы вместе слушали Высоцкого и Галича, вместе потихоньку читали «Архипелаг ГУЛАГ».

В большом журнальном интервью зампред Гостелерадио СССР, то есть главный техник нашего ТВ, Генрих Зигмундович Юшкявичюс, помимо крамольных по тем временам мыслей о засильи старых маразматиков (это в журнал, понятно, не вошло, но укрепило взаимопонимание собеседников), говорил автору этих строк следующее:

К сожалению, очень долго сохранялось такое положение, когда инженеры говорили нашим редакторам, режиссерам: вот у нас имеется такая-то техника и будьте любезны, творите в рамках возможностей. Будучи материалистом, я все же считаю: сначала должна быть идея. Социальный заказ: нужно сделать то-то и то-то. А техника должна мобилизоваться для выполнения этой задачи. Я просил специалистов по программированию: фантазируйте, требуйте все, что считаете целесообразным. Как это сделать технически не ваша забота, будем думать. Дайте социальный заказ.

По сравнению с временами Юшкявичюса мы, кажется, отступили назад. Закупаем технику, любуясь ею самою, не задумываясь, для чего и кому она нужна.

Я задал Генриху Зигмундовичу такой вопрос: поскольку вы призываете фантазировать, у вас не потребовали 20 программ (каналов)? Он ответил (цитирую по журналу «Журналист», № 3 за 1975 г. Ничего себе четверть века назад а попробуйте сказать, что устарело!):

Кому нужно 20 программ? Для того чтобы создать одну программу, требуется очень большой культурно-творческий потенциал. Существует даже теория, согласно которой государству с населением до трех миллионов недостает потенциала, чтобы создать одну полную телевизионную программу. Сколько людей работает на каждый час вещания, особенно художественного! Даже в Москве создавать четыре программы нелегко, если требовать от этих программ высокого уровня. Нужно не просто много людей, а энное количество талантливых.

И сегодня, когда я вижу десяток пустоватых по содержанию, по отсутствию талантов и интеллекта, параллельно идущих программ, понимаю: прав был главный техник нашего ТВ. Творческое наполнение и техника не могут существовать в отрыве друг от друга.

В те же давние времена от своего научного руководителя Энвера Гусейновича Багирова я услышал такую мысль: новая телепередача, программа, рубрика появляются при двух условиях. Должны быть техническая возможность и социальная потребность. Вспомним, что техническая возможность телемостов существовала давно (мы в «Эстафете новостей» называли их «перекличками»). Был даже видеотелефон Москва Ленинград, можно было приходить в здание Центрального телеграфа и общаться с питерскими родственниками. Но жанр этот расцвел и получил известность лишь в годы горбачевской перестройки с ведущим В.В. Познером. 19861990-е годы рождения и смерти телемостов. Сейчас техническая возможность, понятно, имеется. И Познер имеется. Но нам нечего сообщать по телемосту другим странам и континентам. И не очень хочется их видеть, не правда ли? Нет социальной потребности в телемостах. И техника, надо полагать, простаивает.

Я пишу эту статью не на компьютере, а в блокноте простой шариковой ручкой, поскольку дело происходит на теплоходе, по дороге из Англии. На берегах Германии, Бельгии, Голландии, Дании вижу, как неторопливо машут крыльями десятки, сотни ветроэлектростанций. Такой же ветряк купили однажды для молдавской противоградовой службы. Но тамошние техники не смогли правильно присоединить генератор к аккумуляторам, в результате сгорела электронная система, и большой трехлопастный пропеллер на мачте остался лишь украшением молдавских холмов. Точно так же новая техника ТВ попадает иногда в неумелые руки. Примеров даже из останкинской практики могу привести сколько угодно.

Была, скажем, съемка видеофильма в Шереметьеве, пригнали сказочную импортную ПТС в серебристом автобусе, а звук не идет, хоть тресни! Слишком много кнопок и рычагов на микшерном пульте. Звуковики срочно вызывают подмогу привычный тонваген на зеленом фургончике-«уазике». Работа стоит, «творцы» нервничают, самолет с героями передачи улетает. Или: в кабинете министра никак не включается ТЖК. Министр дает свою «Чайку», чтоб быстрее добраться до Останкина. На полдороге машину разворачивают: догадались, родимые, каким тумблером надо было щелкнуть.

Братья-технари могут возразить: а сколько раз бывало, что безупречная по техническому исполнению передача оказывалась творчески беспомощной из-за неумелого автора? И техники думают, а зачем мы будем стараться ради этих... чудаков?

Читатель может заметить, что в этой статье слишком много вопросительных знаков. Где же ответ? Выход из сегодняшнего взаимонепонимания я вижу в том, что стоило бы (по крайней мере, в региональных ТРК) ввести в практику совместное «творцов» и «технарей» обсуждение прошедших в эфир передач, а также планов на будущее. Не все, конечно, передачи достойны разговора. Надо выбирать принципиально интересные, новаторские работы, которые при сложении усилий журналистско-режиссерской и технической команды могли бы выйти еще лучше. Чтобы все работали на пределе возможностей. Тогда этот предел будет отодвигаться ввысь. Без этого скучно работать. Без этого не будет роста мастерства, и никакие технические новинки, так замечательно преподносимые журналом, не будут использоваться как следует.

Я знаю, что во многих коллективах «творцы» видят в инженерах и техниках своих первых зрителей, внимательно прислушиваются к их пожеланиям и критическим замечаниям. Только так можно работать, только при условии учета «человеческого фактора», когда видишь в своем техническом соавторе суверенную личность, а не просто исполнителя, «человека из-под палубы».

Журналистам и режиссерам необходимо хоть немного разбираться в технике ТВ, ее возможностях. Со знающим, понимающим автором техники и операторы будут работать прилежнее, понимая, что их усердие будет оценено по достоинству, а халтура не пройдет.

В заключение еще одна маленькая картинка из прошлого.

Прилетаем во Владивосток...

Автор ловит себя на том, что всю жизнь делал довольно простые с технической точки зрения передачи и фильмы публицистику, которая не в почете в нынешние времена. Ни актерских работ, ни эстрадных обозрений, ни даже рекламы за мной не числится, а именно на них рассчитано новое поколение техники. Пусть более достойные продолжают обсуждение проблемы, а я все же закончу «байкой» из прошлой жизни, не призывая, впрочем, никого лезть с паяльником в «Betacam», ибо приятель мой, режиссер и академик ТЭФИ Игорь Беляев, сказал однажды: старик, если кто-то понимает, как устроен холодильник или карбюратор, значит он не талантлив! Смирившись с этим, продолжу.

Прилетаем, значит, во Владивосток. Киногруппа выгружает московские кирпичи из яуфов (такие были круглые железные ящики для кинопленки), ибо бухгалтерия ТВ внимательно следила, чтобы груз, привозимый в Москву, равнялся по весу тому, что вывезен из Москвы. И вот, чтобы загрузиться крабами, трепангами, трубачами и прочими сушеными кальмарами, в командировку везли оплаченные государством кирпичи. Еще в яуфах была электроплитка, а в багаже нашего супермеханика ласты с маской для подводного ныряния. Он морских звезд и ежей на плитке высушивал в свободное от съемок время. О запахе говорить не буду, объясню для молодого поколения, кто такой супермеханик. Это такой человек, который отвечал за механизм кинокамеры «Аррифлекс» и за ее связь с магнитофоном «Награ». Пока не было «кварцованных» аппаратов, связь осуществлялась посредством провода, так называемого «пилоттона». И вот этот проводок обломился где-то возле фишки. Все, радостно сказал наш супер, синхронизации нет, снимайте дальше без звука, а я пошел... Погоди, старик, нырять еще успеешь, возразил автор. Сейчас я возьму у моряков электропаяльник... Минутное дело проводок припаять. А сколько съемок срывается из-за подобных мелочей!

Давайте же, «физики» и «лирики», друг другу помогать. Одно дело делаем, в конце-то концов.

в начало

 

МУРАТОВ ПРОТИВ МУРАТОВА

 

Книгу Сергея Муратова «ТВ-эволюция нетерпимости» наиболее отчаянные поклонники уже сравнивают с «телебиблией» 60-х годов трудом Вл. Саппака «Телевидение и мы». Так высказался, например, Валерий Кичин в газете «Известия». Не спорю, книга Муратову удалась, сделана с азартом.

Саппака переиздавали трижды, цитировали тысячу раз. Желая книге Муратова такой же счастливой судьбы, хотел бы все-таки видеть второе издание «исправленным и дополненным», то есть вношу конструктивные предложения по совершенствованию. Опираюсь при этом... на труды самого Муратова, опубликованные в прежние годы. Была, например, такая книжка «Выносится на обсуждение» (М., издательство «Знание», 1985). Тираж, между прочим, 62800 экз. нынче нам такое и не снится. «Эволюция...» напечатана всего лишь в 3000 экз. плюс дайджест в журнале «Телефорум». Была еще у Муратова книга «Встречная исповедь», то же издательство, 1988 г., 50090 экз. Обе подарены мне с дружескими надписями. Как и третья.

Имея перед собой три произведения Муратова, позволю себе произвести некоторые монтажные операции (как делали мы оба в те годы, когда работали над старой кинохроникой для «Нашей биографии»). Из песни слова не выкинешь, что написано пером... а тем более многотысячными тиражами напечатано это ведь тоже часть нашей биографии.

Так зачем же в самом начале новой работы зачеркивать сделанное ранее? «Книга рассказывает о последнем десятилетии российского постсоветского телевидения, пишет С.А. Муратов в 2000 году. Об информационной революции, покончившей с опостылевшей пропагандой и заложившей основы подлинных теленовостей и аналитической периодики». Тут академик Муратов напоминает мне одного из новых хозяев ТВ Игоря Мишина (4 канал, Екатеринбург), который на голубом глазу вопрошал: ну чего вы от нас хотите, телевидению всего несколько лет... А раньше что было? Раньше была пропаганда.

«Номенклатурное телевидение сводило почти на нет индивидуальные самопроявления журналиста», пишет Муратов на стр. 10 новой книги.

Хочу сразу сказать, что некоторые «самопроявления» нынешних властителей экрана я бы предпочел оставить за кадром. «Широк человек... Я бы сузил», как говорил один из братьев Карамазовых в том романе, что нынешним читать недосуг.

«Самопроявления» уходящего поколения находим в книге Муратова прошлых лет. Вот об Александре Радове. «Киногруппа Центрального ТВ, снимавшая в Запорожье, столкнулась со скверной работой городского транспорта. Единственная трамвайная линия, пролегавшая вдоль 20 заводов, хронически выходила из строя, в результате чего многие тысячи пассажиров, спешащих на работу, превращались в опаздывающих пешеходов... Телевизионная киногруппа решила провести свои съемки в час пик. Попасть в вагон было невозможно. Журналист Александр Радов вместе со звукооператором висел на подножке и брал интервью прямо на ходу».

Саша Радов делал передачу для Главной редакции пропаганды ЦТ. Запорожские власти после выхода Радова с его «самопроявлениями» в эфир срочно отремонтировали трамвайную линию. Боялись Москвы, ведь передачу и Брежнев мог увидеть и головы поснимать!

Когда «хозяином» стал Андропов, он заставил повторить в эфире один из телеочерков Юрия Черниченко и предписал всем партработникам на местах смотреть и делать выводы. То была передача о доярке, а Муратов описывает работу Черниченко на свекловичном поле. Как писатель взял делянку, как натуральные струи пота катились по лысине, когда он орудовал тяпкой. Как донимал научных работников когда же будут одноростковые семена. Фильм назывался «Извлечение корня». У Черниченко была поддержка в сельхозотделе ЦК КПСС. Там ведь тоже не дураки сидели, понимали, что многое надо менять.

Черниченко был комментатором Главной редакции пропаганды ЦТ. В сегодняшней книжке Муратов сочувственно цитирует Константина Эрнста, которому попалась как-то старая газета с телепрограммой на вечер. Сплошные телеобозреватели Бекетов, Жуков, в общем, мрак. Мне кажется, что вот так, через запятую, ставить эти две фамилии нельзя. Международники вообще особая каста, рассказывали про ужасную жизнь на Западе и разжигали вражду к нему. В этом ряду Жуков был первым. Но ведь был еще и Александр Каверзнев, который ухитрился, скажем, показать роскошные празднования Рождества в Париже и Нью-Йорке. Председатель Гостелерадио Лапин после той передачи топал ногами и кричал: «Надо было не елки показывать, а как безработные в помойках роются...». Но, повторяю, международники статья особая. Они старались показать классовые противоречия в стране своего пребывания, чтобы их из этой страны Лапин не отозвал, не лишил бы кормушки и сертификатов для магазина «Березка». Когда у нас началась перестройка, и в эфир пошел фильм о первом фермере Сивкове («Архангельский мужик»), один такой международник возмущался: нельзя, чтобы один человек имел шестьдесят бычков, это капитализм, это не годится!

А что же Бекетов? Сергей Муратов в книге 1985 года рассказывает о его фильме так: «Воды Енисея обрушились в котлован. Рискуя жизнью и здоровьем, падая от усталости и не покидая сутками стройку, люди перекрывали путь потоку, откачивали воду, спасали ценнейшее оборудование. По всем репродукторам разнеслась команда: корреспондентам покинуть площадку... Телефильм «Трудный год в Саянах» был снят и показан. Что получилось бы, если бы мы убрали из фильма наиболее «невыгодные» эпизоды? размышлял автор фильма В. Бекетов. А получилась бы подделка, оскорбительная для всех, кто работал в Саянах в эти дни». Выходит, у мастеров «опостылевшей пропаганды» были все же какие-то нравственные принципы!

...У третьеклассницы трагедия нет вельветовых джинсов, и она чувствует себя, как голая. «Я поженилась бы на консуле. Ездила бы на гастроли. Париж, цветы, красота. Летом бы отдыхала в Крыме». Это не из сегодняшних передач, это из книжки Муратова 1985 года, которая была сдана в печать еще до пришествия Горбачева и его перестройки. Муратов смотрел телевизор и записывал, записывал... Как Саппак в конце 50-х. «Под воздействием публицистических передач сама аудитория становится иной», считал Муратов когда-то. Стало быть, и Радов, и Черниченко, и другие публицисты способствовали той самой перестройке мозгов. Вот вам и «опостылевшая пропаганда» она предвидела сдвиг в сознании, била тревогу по поводу вельветовых джинсов, ставших идеалом советской девочки...

«Остерегаясь вторгаться на территорию телепропаганды, огороженную проводами высокого напряжения, теоретики посвящали себя эстетическим исследованиям ТВ», пишет академик. Да ведь вторгался Муратов, не мог не вторгаться в силу гражданского темперамента. Выступал с телеобозрениями в газетах. Именно от Сергея Александровича я впервые услышал имена Амальрика, Авторханова и других диссидентов.

Третий наш друг, ушедший раньше нас, приезжал в отпуск из жарких стран. Читал свои стихи: «Я пик своей судьбы прошел, и был он невелик...». Друг был полковником внешней разведки, делал нормальное мужское дело. Я же работал «за колючей проволокой» в Главной редакции пропаганды. Делал праздничные передачи с министрами и руководителями республик и областей. Ту самую, опостылевшую, значит, пропаганду. Жизнь была сложнее и интереснее нынешних представлений о ней, и жаль, если молодые телевизионщики не поймут этого, прочитав сегодняшний вариант «телебиблии от Муратова» и проникнувшись благородным презрением ко всем, кто делал ТВ до них. Так сказать, насмешка сына над промотавшимся отцом. Нынешнее ТВ Сергей Муратов тоже не жалует, когда речь заходит об «информационных войнах», и хорошо, что он описал в подробностях киллерскую работу «нерукопожатного» Доренко иначе кто вспомнит эту фамилию лет через десяток?

Летописец ты наш, дорогой Сергей Александрович! Вот и меня, грешного, удостоил в книжке 1988 года парой симпатичных абзацев. (Речь, между прочим, все о той же экранной пропаганде, будь она неладна.) «Почему бы столичным кафе не продлить работу до двенадцати или часа ночи?» поинтересовался в прямом эфире ведущий московского «Диалога» Г. Кузнецов. Предложение вызвало бурное несогласие. На студию тут же стали звонить работники торговли и общепита: в доме дети, вы лишаете нас права на отдых. «А как же справедливость? возразил ведущий. Разве у сталеваров, занятых в ночную смену, или водителей городского транспорта, нет детей? Отчего же такая привилегия работникам общепита?».

Проблема сегодня кажется смешной повсюду вывески «работаем 24 часа». А тогда телемост в кафе «Ивушка» обсуждался всерьез. Был я летом в лондонском Гайд-парке. В том углу, который отведен самодеятельным ораторам (пропагандистам-любителям) по выходным дням можно говорить все что угодно. Есть только два исключения: нельзя затрагивать религию и королевский дом.

Примерно такие же исключения были и у нас. Езжай в любую точку СССР, снимай что хочешь, только не ставь под сомнение господствующую религию (марксизм-ленинизм) и королевский дом (ЦК КПСС). (Конечно, это серьезно ограничивало свободу тут Муратов прав.) Официально было провозглашено: пропаганда должна быть задушевной. Может, кому-то из московских снобов не нравились передачи «От всей души» (ведущая В. Леонтьева), а народ от них был в таком же восторге, как от «Богатых...», которые тоже плачут.

Хоронили мы Дамира Белова. Комментатор трижды обруганной программы «Время». Лауреат Госпремии за эту программу вместе с Юрием Летуновым и Евгением Синицыным. Женя говорил: если человек через 15 минут после знакомства бьет тебя по плечу и называет Женькой, значит, репортаж получится! Репортер был от Бога.

Наши столы с Дамиром стояли на 9-м этаже Останкина встык, буквой «Т». Только мало мы бывали за теми столами. Из «мертвящей атмосферы» (тут Муратов опять-таки прав) Дамир вырывался на две недели за очередной передачей в тюменские нефтегазовые края, а я во Владивосток или в Белоруссию. Приезжали как эмиссары Москвы, как некие Штирлицы, если хотите. Нескучная была жизнь.

И разве вина Дамира была в том, что нефтяная Тюмень осваивалась не так, как надо? А кто знает, как оно было надо? И не за счет ли той Тюмени мы все живем сегодня? Люди, пришедшие его хоронить на Котляковское кладбище, нефтяники, строители говорили, как нужны были им передачи, где про них слагали песни и поэмы. Как важно человеку знать, что он прожил жизнь не зря.

Книжка Муратова хорошая книжка. Только должно быть еще 2-е издание, дополненное соображениями «из-за колючей проволоки».

Могу даже подсказать эпизод. Стоим мы, трое пропагандистов, за водкой. Во времена горбачевские. Сейчас на этом месте 22-этажные дома, на улице Королева, а тогда были двухэтажные бараки, и в одном из них давали дефицитную водку. И вот Женя с Дамиром живо общались в этой очереди. И окрестные люди говорили: слушайте, мужики, а откуда мы вас знаем? Они отшучивались. И никому не приходило в голову, что перед ними партийные пропагандисты, лауреаты и т.д.

Что-то я не могу себе представить среди народа Евгения Киселева или кто там еще у академика Муратова в кумирах «информационной революции». Как говорил классик: «Страшно далеки они от народа».

в начало

 

НЕ ОБЕЩАЙТЕ ДЕВЕ ЮНОЙ...

 

Замечаю: слишком часто стал менять календари. Кажется, только что водрузил блок с непривычной цифрой «2000», а вот уже пора покупать «2003».

Мне вспомнилась история, случившаяся в рождественскую неделю 1967 года. Чем дальше те годы тем они ближе почему-то.

Тогда Главная редакция информации ЦТ, располагавшаяся еще на Шаболовке, готовилась к первому выпуску в эфир программы «Время» вместо привычных «Теленовостей». Не скажу, чтоб подготовка шла очень уж напряженная. Никто не думал, что передача станет на много лет официальным рупором Кремля, что другая команда получит за нее Государственную премию СССР. Сейчас на прилавках книжных лотков можно увидеть книгу о «тайнах ТВ», где утверждается, что создателем программы «Время», ее главным редактором был Летунов. При всем уважении к азартному репортеру и хорошему начальнику Юрию Александровичу Летунову надо сказать, что его приход относится к более позднему времени, когда и редакция уже переехала в Останкино, и в главном кресле воцарился незабвенный Лапин. А тогда председателем был еще Н.Н. Месяцев, главным в информации Н.С. Бирюков. Славно было в шаболовских комнатах первого этажа! А какие люди заходили! То Феликс Зигель с рассказами об НЛО, то медицинские светила к Алле Мелик-Пашаевой, то космонавты. Никакой серьезности на лицах, так, шуточки, анекдоты. «Если водка мешает работе оставь работу», с этой фразой остался в моей памяти Юрий Гагарин.

Только несерьезностью обстановки я могу объяснить то, что мне, человеку, не состоящему в штате ТВ и не проверенному в отделе кадров, поручили провести в первом выпуске «Времени» репортаж из Кремля, с новогоднего бала. Включиться в прямой всесоюзный эфир в тот момент, когда в большом зале Дворца съездов объявят антракт.

О расстановке камер, о том, где я буду сам находиться, произнося свой «стенд-ап», я не подумал. Сосредоточился на писании текста и подборе компании для разговора. Была, помню, актриса Вертинская, еще кто-то из людей известных и более-менее молодых. И вот оно, легкомыслие приглашена была мною коллега моя по аспирантуре. А поскольку приехала она в Москву из некой южной республики то, конечно, немедленно позвонила маме: смотрите, родные и знакомые, как я буду в Кремле встречать Новый год. А знакомых там, понятно, полгорода...

Для меня прямой выход на Союз был хотя и радостным и в меру волнующим, но все же привычным делом. Сначала, работая на ТВ в Куйбышеве (ныне Самара), включался с короткими репортажами в «Теленовости» и «Эстафету новостей». Это было еженедельное обозрение, предшественник нынешних «Итогов» и «Зеркала», только без критики властей. Но тем больше требовалось выдумки, чтоб люди не заснули у экранов.

Потом все было как в легком водевиле: примадонна заболела, новенькой доверяют сольную партию. Или, если ближе к моим тогдашним ощущениям, как в рождественской сказке. Тоже ведь зима была, ноябрь 1966 года (то есть отмотаем пленку от моего основного рассказа на год назад... впрочем, видео тогда еще не было). Еду я, значит, с туристской группой из Югославии в Самару. И решил задержаться на пару дней в Москве. Зашел, естественно, в Домжур. А там как раз в основном зале милицейское начальство вручает почетные грамоты (то есть охранные грамоты от ГАИ) тем журналистам, которые хорошо помогали нашим внутренним органам в деле пропаганды их достижений. Среди других грамоты получают: главный редактор телеинформации Бирюков и комментатор Золотаревский. Тут же, как и я, проездом оказалась диктор из Сочи Алла Журавлева. Поскольку Золотаревский жил тогда рядом с Домжуром, отправились к нему в гости. Раздается телефонный звонок. Завтрашний ведущий «Эстафеты» сообщает, что у него разошлись швы после операции, и он вести программу не сможет. Золотаревский: но и я не смогу, У меня запланировано в эту же «Эстафету» прямое включение от архитекторов. А кто же поведет? Да вот, говорит Леонид, у меня в гостях Журавлева и Кузнецов. Вот они и поведут.

Одно дело пятиминутный репортаж, другое часовая программа с сюжетами про такие глобальные дела, что мне и не снились. Но выплыли как-то. Золотаревский дал ценный совет: пойди в библиотеку и найди по каждой теме дополнительную любопытную информацию. И про ракеты (день ракетных войск был как раз), и про ту страну, куда поехал наш лидер... Приезжаю, словом, в Самару, как на белом коне, тогда ведь выбора каналов не было, в пятницу вечером «Эстафету» смотрели все. Потом вызывают в Москву на совещание по телеинформации, дают оператора Романа Кармена с синхронной камерой (которую я вижу впервые в жизни), и мы делаем репортаж из отдела кадров ближайшего завода.

Потом экзаменационная сессия в МГУ и преддипломный отпуск. Пять месяцев узаконенного безделья, место в общежитии на Ленгорах. А ведущие «Эстафеты» продолжают хворать. И в эфир выпускают меня, заочника-бездельника. Когда ведущий, слава Богу, здоров, я все равно являюсь в редакцию и сижу в уголке. И непременно наступает надобность делать срочный репортаж. В машину и вперед!

7 мая 1967 года доверили вести первый репортаж с Останкинской башни. 30 минут с прямой трансляцией на Францию. Затем рекомендация и целевое место в аспирантуру а это уже три года узаконенного безделья. И, вероятно, наступило то самое головокружение от успехов, которое и сегодня заметно у моих студентов, несколько раз «сходивших в эфир». Потому и не проверил я заранее, где будут стоять камеры и где делать «стенд-ап». Привык полагаться в этом на режиссеров и операторов. А уж во Дворце съездов, думаю, у них каждая точка пристреляна, там ведь постоянный транспункт ЦТ.

Короче говоря, прихожу во Дворец, разрываюсь в своих устремлениях между подготовкой к репортажу и вниманием к своей южной спутнице, а редактор Володя Степанюк и говорит: старик, а не отказаться ли нам от выхода в эфир, пока не поздно? Я говорю: ну почему, огромный ведь, светом залитый, нарядный банкетный зал, красиво! Конечно, лучше бы фойе, где танцуют...

Да, говорит Володя, но тебя на фоне зала показать никак нельзя. У них всего три метра микрофонного кабеля от розетки в стене. Это ж постоянный транспункт, не передвижка в автобусе, там ты мог куда хочешь с микрофоном двигаться, а у них показ на «стенд-апы» не рассчитан. Ты ведь хотел за столиком с Вертинской общаться? Ну вот, она за столиком, но без микрофона. А ты с микрофоном, но у стены. Откажемся?

Ну уж нет, а как же южный город, прильнувший к экранам? Говорю: Володя, ладно, беру весь текст на себя весь, без всяких интервью. А ты показывай зал, веселые лица, общий план, люстры и прочее. Три минуты продержимся. Ну ладно, говорит, я в тебя верю, давай.

В эфире уже идут в первый раз позывные «Времени». А я стою у стенки с микрофоном и ничего не слышу, и передачу не вижу, и когда меня включат в эфир не знаю. Потому что на этом чертовом транспункте не предусмотрен монитор для комментатора. Подать знак мне должен оператор с ближайшей камеры, а всего их в зале три. У операторов наушники и связь с режиссерским пультом.

То ли дело в Самаре: сидишь у монитора, слушаешь ведущего «Эстафеты» (в последний момент не забыть выключить звук, чтоб в эфире «завязки» не было, свиста противного) и это дает возможность реагировать на происходящее в московской студии, подхватывать прозвучавшую только что мысль.

Что и должно отличать приличного репортера от посредственного. А тут полная неясность. Я даже не знаю, какие сюжеты идут в программе, что там уже сказали про Новый год, не повторю ли я невзначай эти их слова.

Тем временем народ из главного зала начал подниматься по эскалаторам к нам, к столам банкетным, видно, объявили перерыв. Говорю оператору: передай, чтоб включали нас в эфир пока народ лицом к нам, пока идут к накрытым столам. Мне в ответ: третья камера вырубилась. Технический дефект. Ладно, на двух сработаем. Ну что мешает дать нас в эфир прямо сейчас, не тяните! Но там, на Шаболовке, тянут. Видно, важная персона в студии, или про соцсоревнование «залудили». А у нас сейчас будет все съедено и выпито. Возле второй камеры блины с икрой кончились, не можем продавщицу показывать для перебивок, говорит оператор. Ну пусть что угодно показывает, он же в гуще, пусть творит на ходу!

Когда нас включили в эфир, на столах громоздилась грязная посуда, народ показал спины все потянулись обратно в зал. И только за ближним столиком, приглашенные репортером, кучковались несколько людей, к которым даже нельзя было подойти с микрофоном. Я что-то говорил про первый бал Наташи Ростовой, но это был, конечно, позор. Главный редактор сказал, что на Наташу Ростову мои героини ну никак не тянули.

Южная девушка вскоре вышла замуж за интеллигентного профессорского сына. А у меня появилось очень много свободного времени.

 

 

«Эх, время, время, времечко, жизнь пролетела зря», поет радио. Какая-то приблатненная радиостанция на УКВ. А у нас «в телевизоре» к середине семидесятых наступили строгие времена. Шаг влево, шаг вправо ни-ни. Зато внутри разрешенной зоны творческий поиск поощрялся. Хотя кто его знает, что «они» сочтут творчеством, а что крамолой. Готовя фильм «Год 1965» из видеоэпопеи «Наша биография», вспомнил я молодежный фильм «Августовка, любовь моя», снятый под Самарой как раз тогда, в году 1965, про девчонок, решивших остаться в колхозе. И представьте, нашел я их, повзрослевших, в той же Августовке. Даю фрагменты старого фильма с песней, давшей ему название, говорят, не годится. Как не годится, фильм тиражирован и показан на весь Союз. Тогда, отвечают, можно было, а сейчас Сергей Георгиевич за такие песни ругает. Все тринадцать этажей тряслись, чтоб Лапину угодить!

Я опять же человек нештатный. Но для фильма это можно. В руководство мне определили редакторшу, приехавшую откуда-то, вроде меня, с местной студии. Она не умела уговаривать людей принять участие в съемках и вообще имела комплекс местной звезды: «а что это я буду перед ними унижаться». Ей отказал Василь Быков, которому она позвонила в Белоруссию. А я на него очень рассчитывал ведь именно в 65-м году начали честнее говорить о прошлой войне в связи с 20-летием Победы. Ну что же, я сам готовлю другой, «ударный» сюжет. Что у нас было в 65-м? Полет Беляева и Леонова, первый выход в открытый космос, а потом единственное за все годы незапланированное приземление на Северном Урале вместо просторных казахстанских степей.

Начал собирать материалы по этому полету и нашел вопрос, заданный замечательным интервьюером Леонидом Плешаковым Алексею Леонову: «А если бы вам сейчас оказаться на месте той посадки, в пермских лесах...». Что дальше неважно, суть репортажа стала ясна. Надо везти Леонова на место посадки.

Это легко сказать везти Леонова. Тогда, в 1977 году, отношение к космонавтам было трепетным. Если писатель Быков может вот так запросто отказаться от выступления по ЦТ а мы бы к нему домой приехали, хлопот немного, то здесь надо было затевать с Леоновым совместную экспедицию дня на три-четыре. Это ведь далеко за Пермью, за Соликамском... Скажет: да вы, ребята, с ума сошли.

Надо, думаю, с Леоновым встретиться. По телефону отказать так легко, а фамилию мою он по «Эстафете» вряд ли помнит. Кого он точно не забыл, так это Золотаревского, автора фильмов про космос. Помнится, в редакции они чуть ли не бороться взялись.

Золотаревский позвонил Леонову, договорились о встрече возле МИДа на Смоленской площади. А надо сказать, что у нас с Леонидом были в то время молодые жены. Вот мы вчетвером на встречу и явились. Объяснили, что к чему, Архипыч говорит: меня пермяки давно звали, я у них почетный гражданин, да никак не соберусь. Отпросите меня у начальства поедем. Вот так, вчетвером, и поедем. Впятером то есть, ладно? Но не раньше июня. Раньше там холодно.

Начальство, у которого надо было «отпрашивать» Леонова, оказалось близко. На Пироговке дом без вывески. Пропуск на такой бумаге, на какой деньги печатают. Главный штаб Военно-Воздушных Сил. По телефону опять-таки не стал объясняться и правильно сделал. Замполит седой, в генеральских погонах, со звездой Героя вот хорошо, думаю, уже зацепка есть. И прошу дать разрешение на поездку Леонова под Пермь. Генерал морщится: зачем так далеко? Снимите в Звездном городке, там такой же лес, вертолет для вас «повесим». Э, нет, в Перми у Леонова совсем другие эмоции будут. Да и зачем вам это все, про космос уже все сказали, говорит генерал. Вот тут я на Звезду и показываю. Она, мол, у вас боевая, а зрители нам недовольные письма шлют: дают космонавтам Звезды Героев непонятно за что. Ну подумаешь, слетали на автомате. А у Беляева с Леоновым риск был, и первый раз не туда залетели. Напомнить об этом как следует, это же факт истории, а мы историю на экране пишем.

Генерал тронул какие-то рычажки, спросил в микрофон: сколько у нас километров от места посадки «Восхода-2» до ближайшей базы вертолетов? Восемьсот? Вы нам только разрешите его в Пермь увезти, а дальше видно будет, попросил я. Ну что же, сказал генерал, если хочет, пусть летит.

Зафиксировать это на бумаге я не догадался. Не было тогда еще таких нравов. Генерал сказал значит, летим!

Командировку Леонову выписали от Центрального ТВ, а денег авансом не дали. Нештатникам не положено. Поскребли мы с Золотаревским по карманам, нашли на себя, на жен, на Леонова. Новая беда на нужный день билетов в кассе нет! Но такой был у Золотаревского пробивной оператор, что выписали ему аэрофлотские кассиры билетов сколько надо в заполненный уже самолет. Только, говорит, на посадку первые идите.

Моя редакторша спокойно заявляет: билеты придется сдать, все отменяется. Как так, Лариса, мы и на тебя билет взяли. В колхоз ты не хотела со мной съездить, а с космонавтом решила лететь, и теперь отказываешься? Звонил, говорит, майор из штаба ВВС, они там убедили генерала, что нельзя о наших космических неприятностях рассказывать.

Да ведь рассказали уже в 1965 году!

Тогда было можно, а сейчас нельзя.

Пусть идет твой майор в... Я-то с ним не говорил. Мне генерал разрешил, больше я ничего не знаю.

Леонов тоже ведь генерал, но субординацию соблюдает: а ты, говорит, позвони моему начальнику Шаталову в Звездный и скажи, что замполит разрешил. А вертолет я в Перми обеспечу. Что ж, позвонил. Реакция такая же, как у первого генерала: если хочет пусть летит.

Въезжаем на летное поле в Домодедово к депутатскому залу. Леонов сказал: отсюда уж мы точно первые в самолет попадем. Кинорежиссер Сергей Герасимов с Тамарой Макаровой там уже кофе пьют и не в Пермь собираются. А Леонов шутит, балагурит: знаете, почему пермяков зовут «солены уши»? Они мешки с солью на баржи грузили, на спинах носили, вот уши и просолились. А я думаю: скорей бы посадка. Ведь сорвать нам съемку так легко. Один звонок из ВВС Лапину: как же так, мы ведь запретили. Другой звонок из аппарата Лапина министру «Аэрофлота». А уж там дело техники, как нас в самолет не пустить и билеты аннулировать. Тем более они у нас «двойные», на чьи-то живые места.

Но бардак крепчал повсюду уже тогда. И мы спокойно прошли к старенькому «ИЛ-18». Но пока не оторвались от земли а посадка шла на редкость долго, может, из-за путаницы с билетами, я сидел ни жив, ни мертв, а Леонов покрылся потом от дикой духоты. Тогда на земле самолеты почему-то не вентилировались, не предусмотрено было это. Что, Алексей Архипович, тут похуже, чем в космосе?

Наконец, взлет. И где-то на этом этапе я понял, что увеселительной поездки у нас не будет: зря мы с Золотаревским взяли жен, и от редакторши тоже толку мало. Вот сейчас мне уже надо как-то незатейливо ограждать Леонова от излишнего внимания пассажиров, а его, конечно, узнали, просят автографы, он прилежно расписывается на всем, что попадет под руку. Такова, говорит, часть нашей работы на земле. Но моя работа тоже не должна стоять. И даю я Леонову несколько книг не для автографов, хотя они получились любопытные, а для того, чтобы понять, где мои коллеги, мягко говоря, приукрасили действительность, когда писали о выходе в космос и ручном приземлении. И космонавт начал вычеркивать и вписывать, снова вписывать, вычеркивать и даже рисовать схему посадки.

За это дело, за невнимание к молодой жене, мне влетело прямо в самолете. В данном случае была не южанка, но прибалтийский темперамент, доложу я вам, ничуть не слабее.

Что ты вцепился в человека? У вас еще три дня впереди.

Там неизвестно, как сложится. Зачем откладывать дело?

Как говорят у вас, у русских: куй железный, пока горячий, да?

Вот именно.

Из пилотской кабины передали, что Пермь запрашивала: действительно ли на борту космонавт Леонов. Посадка, тормозим у аэровокзала. Ого! На летном поле выстроились пионеры в белых рубашках и галстуках. Хлеб-соль, кортеж машин. Торжественно встречают почетного пермяка. Оператор Золотаревского расчехлил камеру (они решили снять репортаж для заграницы, «на экспорт»), а мне эта декорация ни к чему. Стою у трапа, чтоб в кадр не попасть, держу дорожный кейс Леонова. И вдруг вижу, что его сажают в «Волгу» и кортеж срывается с места. Кричу жене: будь с группой! Вваливаемся с Леонидом в какую-то из машин резерва, тоже «Волгу», показываю кейс Леонова: быстро за ними!

У ворот загородного особняка к «Волге» подошел полковник милиции, забрал у меня кейс и, ни слова не говоря, скрылся. Разговаривать с постовым было бесполезно.

Обе киногруппы и жен мы нашли в гостинице, где туалеты были в конце коридора и стоял советский гостиничный дух. Звоню в обком (зав. отделом пропаганды по фамилии Пермяков) и слышу: обком заниматься вами не будет, поручаем вас телерадиокомитету. Прошу все же о личной встрече. Начинаем с Золотаревским доказывать, что выполняем важное задание, и если бы не в отпуске был первый секретарь обкома, который знает толк в этих делах...

Кто у вас главный? перебил Пермяков. Он, как многие начальники, ценил субординацию и не мог общаться сразу с несколькими людьми. И тут из-за наших спин возникла Лариса:

Я! Я главная!

Надо ли говорить, что через три минуты мы были с позором изгнаны из обкома. В гостинице нас встретили две крайне недовольные съемочные группы и две жены: пора бы поужинать! Главным качеством автора, ценимым группой, было умение организовать «халяву», то есть бесплатное угощение. Особого умения не надо, если едешь делать передачу с участием первого секретаря или в передовой колхоз. А тут ведь наш герой только Леонов. Значит, нас можно посылать в вонючую гостиницу, о кормежке и речи нет. В ресторане очередь, считайте, что закрыт. Но подождите, не до ужина пока.

От председателя местного телерадио толку было ровно никакого. Чиновник мелкого калибра, «чего изволите» перед обкомом. Указаний о вас, говорит, не поступало. Каких еще указаний, мы привезли Леонова и должны его завтра снимать. Ничего не знаю.

Говорю редакторше: раз ты главная, добывай любой ценой телефон этой обкомовской дачи, мне надо говорить с Леоновым. Через приемную обкома, через КГБ, через Москву как хочешь.

Нашли в конце концов номер, дозвонились. Перетерпите как-нибудь ночь, говорит Алексей Архипович, а завтра в 10 часов надо быть на причале, но не на главном речном вокзале, а совсем в другом месте, это далеко, выезжайте пораньше. Будет «Ракета» до Березников.

Давай, главная, добывай на завтра транспорт. Вынимай душу из председателя.

У них в Перми единственные в России шестикамерные шлюзы для проводки плотов электровозами. И чтобы попасть в верховья Камы, надо доехать до ГЭС, потом обогнуть все эти шлюзы. Там и ждала космонавта крылатая «Ракета». Поскольку мы явились раньше, хоть и на раздолбанном телевизионном автобусе, нас даже на причал не пустили. Спецрейс, указаний нету.

Явился, наконец, кортеж с Леоновым, мы воссоединились. Руководил поездкой зампред облисполкома по фамилии Вагин, вполне интеллигентный, вменяемый человек. По возвращении в Пермь надо было еще ночь ночевать, так он нам «сделал» хорошую гостиницу, а жене моей, за прибалтийский акцент и в качестве компенсации за моральный ущерб, принес букет роз.

Раз он так к вам относится (это о Леонове)... Мы ж не знали.

Два дня в Березниках были для меня тяжким испытанием. С одной стороны, благополучно завершались усилия нескольких недель. Славно завершались: был и вертолет к месту посадки, и Леонов его даже сам пилотировал. Были лесорубы, которые первыми нашли Беляева с Леоновым в тайге. Были проникновенные рассказы космонавта. И еще гостеприимные березниковцы показывали титаново-магниевый комбинат и шахту, очень красивую, где чередуются пласты красной и белой соли. Белую валили в отвал, из красной делали калийные удобрения. Но вот незадача: в шахту женщинам не положено. В финскую баню тем более. Что делает прибалтийская жена? Нервничает. Она и в Москве без меня боялась оставаться, а тут тайга, трубы, марсианский пейзаж. К тому же я сказал: теперь Леонова от себя не отпущу, буду с ним в машине ездить, может, узнаю что-то интересное. А ты уж с киногруппой как-нибудь...

Вскоре у меня опять стало много свободного времени.

в начало

 

ЗАБЫТЫЕ ФОРМАТЫ

 

Формат это не только хронометраж, но и набор постоянных признаков, компонентов телевизионной передачи.

Например, так. Студия 300 кв. метров, работают 5 камер. В кресле приглашенный политик. Перед ним за длинным столом восемь или девять представителей прессы. За отдельным столом ведущий и его помощница.

После вступительного монолога главного героя журналистам предоставляется право задать по одному вопросу. Ответ не более трех минут. Второй «круг» в ритме «блица». Ведущий подводит итоги. Хронометраж 60 минут.

Или так. Студия 600 кв. метров, работают 6 камер, одна из них на операторском кране. Участники передачи (45 человек) и ведущий сидят в окружении декораций и плакатов, отвечающих теме очередного обсуждаемого художественного фильма. В начале представление участников и обращение к зрителям с просьбой звонить по указанному номеру телефона в прямой эфир. Камеры показывают расположенные тут же 10 кабин стенографисток. Ведущий кратко характеризует фильм. Последняя фраза: «Мы смотрим фильм вместе с вами». Участники передачи смотрят на большой экран.

По окончании фильма 45-минутная дискуссия, ответы на вопросы и письма зрителей.

Первая передача выходила на РТР и называлась «Без ретуши». Вторая тогда же, с 1991 по 1995 год, на первом канале и называлась «Киноправда?!». Первую вел Сергей Торчинский, вторую автор этих строк. Полагаю, что эти форматы забыты незаслуженно и рано или поздно возродятся на нашем ТВ. Для тех журналистов и режиссеров, кто возьмется за этот труд, будут, возможно, полезны предлагаемые заметки, опубликованные в свое время в журнале «Журналист».

 

 

У входа в студийный павильон стоял крепкий парень в пиджаке. Второй маячил чуть поодаль, оттуда просматривался коридор. Проходить парни не мешали, но от их взгляда «не знаешь, куда девать руки. То ли по швам, то ли назад, то ли вообще «руки вверх»... По коридору подтягивалась привычная команда газетчиков, начиная соображать, с кем выпало сегодня иметь честь... У подъезда возникли длинный автомобиль на широких шинах, еще одна машина с мигалками и еще одна с подвыванием... Сергей Торчинский, так и не набравший начальственной солидности, рванулся было навстречу старому знакомцу, с которым в мае девяносто первого вот так же перед эфиром стояли вдвоем, курили нервно, сходу перешли на «ты», у обоих было ощущение риска и азарта, потому что Российское ТВ было еще как бы вне закона и российский флаг еще не развевался над Кремлем, он был только на стене в самодельной, наспех приспособленной студии на Ямском поле. Начиналась предвыборная гонка, в которой его собеседник был одним из многих; от Торчинского, привычного к эфиру, в общем зависело, каким увидит нового политика российская аудитория. И это обращение на «ты», и раскуренная сигарета должны были помочь гостю ощутить себя среди своих, с кем хоть в эфир, хоть в разведку.

Сегодня, похоже, гостю поддержка уже не нужна. Вокруг мощная свита. А Сергея он, здороваясь, то ли узнал, то ли не узнал, смотрит ровно. Вообще-то для Сергея идеально, если впервые увидишься с героем минут за пятнадцать до эфира: как раз столько времени, чтобы установить контакт, «разогреть» собеседника. Для этого самому раскрыться. Прежде, в «Сельском часе», Торчинский при каждом удобном случае ратовал за подряд, за аренду, за свой для крестьянина кусок земли. Убеждал обкомовцев и солидных людей из Минсельхоза, а то и со Старой площади. Может, даже излишне суетился перед ними, показывая, что никакой он не диссидент-вольнодумец, а вместе с ними за Россию изобильную, только они не всегда видят из кабинетов то, что так понятно съемочной группе «Сельского часа»... Вот и сейчас начал было о фермерстве, о земле, о последней командировке, но взгляд гостя уходил куда-то мимо, поверх Сергея и поверх Земли. Это был взгляд, которым во все времена приобщенные к Власти создавали нужную дистанцию. Нет ничего сложнее, чем брать интервью у людей, привыкших говорить, а не слушать. Привыкших, что слушают их. Быстро же приходит такая привычка... Но ладно, в «Без ретуши» Сергей не интервьюер, он хозяин эфирного времени секундомер в руках: «Здравствуйте, вас приветствует телевизионное объединение «Республика», мы опять в прямом эфире, наши условия как обычно пять минут  для вступительного слова гостю, три минуты каждому представителю газеты на вопрос-ответ, а потом еще блиц-интервью».

Сергей, как бы ты сформулировал, ради чего существует рубрика «Без ретуши»?

Я стараюсь высветить со всех сторон с помощью разных газетчиков некое общественное явление, которое представляет мой гость.

Гости приглашаются по какому-то плану?

С меня это требуют, но этого не будет. Я своим охотничьим чутьем должен определить, какой собеседник будет наиболее уместен именно в данный момент нашего развития...

Какими попаданиями ты гордишься?

Витаутас Ландсбергис именно в тот день, когда он был всем интересен. Александр Яковлев. Станислав Говорухин, когда не все еще поняли, что «так жить нельзя». Сергей Ковалев. Представители деловых кругов, так называемые технократы, да мало ли! Рубрика зародилась во время президентской гонки, и мои передачи с Жириновским и Макашовым оказались интереснее, чем, например, с Рыжковым.

Самое трудное в передаче?

Преодолеть искус себя показать. Сиди с секундомером, создавай доброжелательную атмосферу и все. Одна дама мне радостно заявляет а вы знаете, меня начали узнавать в магазинах и даже пускают без очереди. Я говорю: значит, вы превратились в телерантье. Это самое страшное на ТВ.

Другое страшнее. Известна такса за пять или десять минут прямого эфира в некоторых программах. Хочется зажечь титр на экране: «Все продано!» Мигающий такой титр. И табличку с ценой на шею ведущему. Тебе, кстати, не предлагали таких гостей... платных?

Предлагали. Сказать тебе, куда я их послал?

Автор и герой данной публикации давние коллеги и приятели. Встречаемся редко. Сережа с некоторых пор стал еще и руководителем хотя в любой стране постоянная телерубрика с виднейшими политиками была бы для журналиста единственным и главным делом жизни.

В тот день Сергей еще не знал, что вскоре ему предстоит провести главную передачу в своей жизни. В ночь с 3 на 4 октября 1993 года, когда с московских улиц исчезла милиция, когда Руцкой и Хасбулатов призывали войска штурмовать Кремль и банда люмпенов громила Останкино, выключились один за другим передатчики ТВ, замерла в ужасе Москва. И только Российское ТВ, 2-й канал, удерживало народ от паники. Известные всей России люди всю ночь шли в так называемую «резервную студию» и своими выступлениями в защиту демократии, против реальной угрозы гражданской войны переломили ситуацию. Ведущим ночного импровизированного спасительного эфира был Сергей Торчинский.

...Вхожу в двери с табличкой: «Первая в СССР телевизионная студия, начала работать в 1938 году...». Это Шаболовка. Музейный экспонат, переданный РосТВ. Теперь «Без ретуши» идет в эфир отсюда. Режиссер Нора Соголова ничуть не удивлена моим появлением в уютном закутке у режиссерского пульта и старых стульев. Видимо, для нее я тоже часть этого старого, но живого пока шаболовского павильона. Может, моя тень бродит тут по контрольным мониторам с тех времен, когда мы выдавали из этой студии «Эстафету новостей».

Нора, это какая по счету передача «Без ретуши»?

Сотая!

Нора в микрофон дирижирует камерами, на цветных мониторах вырисовывается схема будущей передачи.

Вторая камера, возьмите заставку РТР. Четвертая, укрупните гостя. Пятая, прикиньте панораму слева направо. Третья, возьмите Торчинского. Одного, отрежьте Танину кофту. Гостя подрежьте снизу. Так. Стоп. До эфира десять минут.

Куча времени... Я спущусь пока в павильон, ладно?

Нора артистично-утомленным взмахом позволяет.

Сергей Торчинский, перегнувшись через подлокотник, что-то  рассказывает  гостю студии. Охраны поблизости нет, гость кивает сверху, со своего пьедестала. А напротив, за длинным столом... Помните про коня и трепетную лань, которых вроде бы нельзя впрячь в одну телегу? Но вот они, в одной упряжке, таблички стоят на столе рядком: «Правда», «Московский комсомолец», «Красная звезда», «Труд». Плюхаюсь в пустое кресло «России», представляюсь соседям, отбиваясь от звукооператорши, норовящей пристегнуть мне петличку микрофона.

Дорогие коллеги, участие в этой передаче для вас что?

Виктор Широков («Правда»): Так получилось, я в первый раз, вместо товарища. Но, в общем, интересно, любопытно.

Считаете ли вы, что ваше присутствие в программе «Без ретуши» помогает «Правде»?

Да, это однозначно. У нас был об этом разговор на редколлегии. По крайней мере люди видят, что «Правда» жива, выходит, даже принимает какое-то участие в общественной жизни.

Итак, «Без ретуши» это факт общественной жизни.

А может быть, и политической деятельности Ольга Бычкова («МН»): Я не помню, который раз я тут. Четвертый или пятый. Телевизор вообще не смотрю, но деятельность эта не общественная и не политическая.

Вот уже и разногласия с «Правдой».

Что значит «уже»? Не уже, а еще! Это и не способ поднять тираж «Правда» уже не приходит в каждый дом.

Да, и пролетарии всех стран на первой странице уже не соединяются.

Да? Давно это отменили? Я как-то не заметила.

И как раз поэтому никто уже не встает рано утром в среду, чтобы занять очередь возле киоска за «Московскими новостями». Так что же для вас все-таки участие в этой передаче?

Не знаю!

Григорий Нехорошев (Би-би-си): Каждый журналист должен быть на виду, это часть моей профессиональной деятельности. Здесь иногда удается задать такие вопросы, которые неуместны в эксклюзивном интервью. Я здесь присутствовал больше 15 раз. В передаче, посвященной первой годовщине Российского ТВ, главным героем был Олег Попцов, я ему задал неюбилейный вопрос про его участие в истории с альманахом «Метрополь». Очень запомнилась встреча с Руцким. Тогда ходили слухи, что рвется к власти и собирается заменить президента, я его спросил, как он к этому готовится.

...Возвращаюсь на режиссерский пульт. Нора замечает на одном из мониторов пустое кресло.

А «Россия» не пришла, газета? Убирайте кресло, табличку, умоляю... Мы в эфире! Даю заставку. Первая камера, отмашку Торчинскому, пусть начинают... Третья, плохой план, ребята не разогрелись! Пятая, наезжай на клиента. Ребята, не дергайте камеру, стоп!

Общаться с режиссером прямого эфира все равно что отвлекать вагоновожатого. Но пошел вступительный монолог главного героя, это единственные минуты, не сулящие сюрпризов, и я потихоньку спрашиваю:

Нора, вы непременный режиссер этой пьесы. Кто из персонажей был вам особенно по душе?

Святослав Федоров, Егор Гайдар, Андрей Козырев. А некоторые журналисты просто родными стали. Вон Саша Луговская из «Известий», наша красавица. Ребята из «Московского комсомольца» молодцы, всегда подготовленные приходят. Люблю Лиду Малаш из «Курантов», этакий Гаврош в черном свитерке. Хотя она резковатые вопросы задает, на взгляд нашего начальства, но оживляет действие очень. И правда пьеса, не смейтесь такие характеры, такие порой страсти. Желнорова, умница из «АиФ», Токарева из «Российской газеты»... Так, внимание, кому он даст первое слово... «Комсомольцу» укрупняем его, нашего мальчика. Вторая! Раз, два, три, четыре, пять... Третья!

Теперь до конца передачи режиссер в великом напряжении. В студии разворачивается действие, ритм которого для зрителя определяется ритмом монтажа, то есть переключения камер, перемещения их в пространстве. Плохим монтажом можно угробить самую умную журналистскую работу. И наоборот, драматизировать ритмом переключений, сменой лиц.

«Жонглируя размерами объективов и точками камер...». Так писал Эйзенштейн про грядущего мага режиссера ТВ, пересылающего «свою художественную интерпретацию события в неповторимый момент самого свершения его». Так оно и есть. Мы к этому привыкли.

Важная мысль! Вторая, наезд, стоп! Не просто так наезд, а в то самое время, когда гость под напором журналиста формулирует нечто на грани риска, когда хочется пристальнее вглядеться в лицо, уловить нечто несловесное, либо усиливающее, либо опровергающее то, что глаголют уста. А на других контрольных экранах видно, как слушают журналисты, и надо мгновенно дать в эфир, как мило нахмурилась девушка из «МН» и как готовится развить атаку представитель «Труда», и вернуться на ритмической паузе к оратору в тот самый миг, когда он набирает воздух для заключительной фразы. Зрителю этот «высший пилотаж» не заметен, зритель думает, что это он сам так ловко следит за происходящим. Таких эфирных асов, как Соголова, на нашем ТВ совсем немного.

После первого раунда, когда каждый газетчик уже пообщался с гостем, слово берет Торчинский, забыв про секундомер. Всякий раз он утверждает, что не собирался задавать вопрос, потому и не готовился, и вообще рассчитывать все заранее это коварство по отношению к гостю, Сергей же подчиняется лишь внезапному порыву души. На сей раз Сережа, как всегда бурно жестикулируя, выдал такой вопрос-восклицание:

Что натворили, нельзя относить это к национальности, это система! С теми же якутами, это насильственное поселение... Кочующие народы насильственно определили к... Как же это называется, господи... К оседлости! Это фактический геноцид. И то, что мы натворили, разрабатывая алмазные рудники, в результате жуткое разрушение среды и примерно сто тысяч больных по реке Вилюй. Эти атомные взрывы, которые мы там проводили...

Ну и так далее, гостю оставалось только согласиться. Сережа спрессовал в страстном монологе всю свою последнюю командировку. Две недели он летал и ездил по Якутии с киногруппой, снимая все, что видел, на лучшую в мире пленку. Вот и выплеснул все, на что хотел по старой привычке повлиять, сообщая правду народу и правительству.

Час прямого эфира час жизни на глазах человечества. Великолепное, ни с чем не сравнимое ощущение. Живешь совсем в ином измерении по сравнению со съемкой, где оператор в любую минуту может сказать «стоп» и потом кто угодно случай, партнер, начальство, обстоятельства, ты сам мог бы скорректировать снятое. Нет, здесь знаешь, что никакая пленка не подведет и никакая власть не вычеркнет правды, добываемой на глазах у всех. Казалось бы, надежнее записывать встречи прессы с гостем заранее, потом отбирать лучшее в монтаже. Но мы это уже проходили. Как только гаснут юпитеры, высокий гость говорит: «Я там не совсем удачно выразился, убрать бы... И тот вопрос неграмотно был задан, и вот это вызовет ненужные кривотолки...». И выходит передача правильная и чистая, а ты чувствуешь себя идиотом, обслуживающим персону персоналом. При всей демократии и свободе прессы человек имеет право по закону распоряжаться своим изображением. Евгения Светланова три дня снимали на Ладоге, а он сам себе на экране не понравился, в интервью плохо выглядел, и вся моя командировка прахом. Нет, люблю прямой эфир и только прямой! Пусть искусствоведы извели горы бумаги, доказывая его эстетическую неполноценность. Тогда как раз шло удушение прямого эфира, их диссертации были очень кстати. Но зритель-то откликается прежде всего на прямые, без монтажной ретуши, откровения телевидения.

После передачи я не помню, кто что говорил, помню только ритм, моменты перелома ситуации. С Жириновским это сделал Сергей Пархоменко из «Независимой газеты», когда тот заорал: уберите его!

Один интервьюер нарочно вызвал раздражение Джона Кеннеди и потом гордился: «Все увидели, как блеснула сталь, из которой сделан Кеннеди». У вас такое редко бывает. Гайдару пачку ваты показали, спросили, сколько стоит в аптеке, он не знал, это запомнилось.

Гайдар забыл о чувстве юмора, эту вату можно было повернуть в свою пользу. Он и его команда недооценили ТВ. Я делал все, чтобы до съезда организовать дискуссию правительства с оппонентами. Раз в неделю или чаще сколько надо. Им, оказалось, не надо вообще. Занимая кабинет, политики думают, что этим фактом приносят счастье России. А надо бы всему народу регулярно и толково объяснять, для чего ты там сидишь в кабинете.

Треугольник «ТВ пресса власть» изобретен в 1948 году, когда американцы увидели на своих десятидюймовых экранах передачу «Встреча с прессой». Она в эфире уже полвека. А у нас чуть что «ищите новые формы». На Шаболовке я видел большую, в человеческий рост, куклу, которую хотели усадить в кресло рядом с газетчиками. Хорошо, что гость на это не согласился. Куклы, собаки и обезьяны в роли ведущих тоже были в 60-е годы в США, в программе «Сегодня». Их неуместность довольно быстро стала очевидной. Не стоит превращать серьезное дело в балаган. «Встречу с прессой» смотрят творцы новостей и творцы политики, на нее ссылаются в газетах и в конгрессе. Такого бы долголетия и авторитета программе «Без ретуши».

 

 

«Останкино» под рубрикой «Киноправда?!» показывает фильмы сталинской эпохи. На экране прошли одиозные «Падение Берлина» и «Клятва», классические «Чапаев» и «Великий гражданин», известные в свое время «Светлый путь» и «Большая жизнь», совершенно забытые ныне «Крестьяне», «Заключенные», «Эскадрилья № 5» и многие другие киноленты прошлых лет.

Всякий раз фильмы обсуждаются в прямом эфире с участием зрителей, звонящих в студию.

Как только на экране появляется номер контактного телефона, у стенографисток начинают стрекотать пишущие машинки. За полтора или два часа, пока идет фильм, приглашенные в студию публицисты, историки, деятели кино успевают познакомиться с множеством зрительских откликов. Участие в нашей передаче неплохая закалка для нервов. Помню, как сидел, обхватив руками голову, Юрий Карякин, повторяя что-то из ненормативной лексики. Перед ним лежали записки вроде следующих:

«Вы сказали, что при Сталине ложь овладела массами. Нет, это вы сейчас лжете. Как бы вы ни старались вытравить из нас все, чем мы жили порядочность, любовь к Родине, вам это не удастся. Ольга Князева из Целинограда, который из-за таких, как вы, уже за границей и больше не Целиноград».

«Картина прекрасная. Не следует при обсуждении говорить о ней гадости. Народ разберется сам. Вы лучше подумайте, как будущие поколения станут судить о теперешней истории. Что можно будет сказать хорошего и приятного о вас, демократах? Смирнова, Москва».

«Вас, буржуи, ждет архипелаг ГУЛАГ за антипропаганду. Горожа Анатолий Васильевич, Полтава...».

Одну-две такие записки я обязательно читаю в эфире. И снова в разных вариациях повторяю основную идею рубрики «Киноправда?!»: мы не столько разбираем фильмы, сколько пытаемся разобраться в себе. Все-таки киноискусство сталинских времен мастерски выполнило основную пропагандистскую задачу: вечные нравственные ценности оказались крепко спаяны с конъюнктурной ложью.

То, что мы делаем в эфире, разделяя, скажем, понятия «Родина» и «Сталин» применительно к военным фильмам, операция болезненная. Стоило мне перед показом «Падения Берлина» сказать, что на этом фильме поколение послевоенных мальчишек училось патриотизму, как пошли издевательские звонки от «прогрессивной интеллигенции»: так, значит, вы, господин ведущий, сталинист? Нет, ответил я, но что делать, если патриотизм подавался «в одной упаковке» с любовью к Сталину? И сидящие в студии фронтовики писатель Вячеслав Кондратьев (это оказалось его последнее появление на ТВ), маршал авиации Николай Скоморохов, лично сбивший полсотни вражеских самолетов, четко высказывались на этот счет. Только двенадцатилетние пацаны могли верить, что на фронте действительно шли в бой «за Родину, за Сталина». «Иные из нас уже тогда понимали, сказал Кондратьев, что воюет наш народ с немецким фашизмом только потому, что он хуже нашего собственного».

За показ «ностальгических» фильмов мне доставалось не только от «прогрессивных» зрителей, но и от демократической прессы. Критик газеты «Сегодня» возмутился, зачем пригласили в студию сына Чкалова ведь он в разговоре сослался на газету «Правда» и даже на книгу «Тайный советник вождя»! Однако не заметил проницательный критик, что на фоне этих ссылок еще ценнее прозвучало признание: был бы отец подальше от Сталина не погиб бы так рано. И потом, это ведь факт, что Чкалов был великим летчиком и фильм был направлен на поддержание славы Сталина славой Чкалова. А «Чапаев» замечательное явление искусства во многом благодаря несходству экранного героя и его прототипа, хотя сидящий в студии молодой литератор и утверждал, что при тоталитаризме ничего великого вообще быть не могло, а уж искусства и подавно.

Всякий раз мы с редактором Региной Мосоловой рассчитывали некую разность потенциалов, которая даст искру спора в эфире. Но записки от зрителей иной раз накаляют атмосферу в студии выше допустимого. Когда актер Петр Вельяминов после показа благостного фильма «Заключенные» (там бывшие воры лихо строят Беломорканал) рассказал кое-что о сталинских лагерях, то сразу пошли записки типа: «А мы-то вас уважали по фильмам, а вы, оказывается, в тюрьме сидели, не надо было болтать лишнего». И тогда возмутился другой участник передачи, критик Валентин Дьяченко, тоже бывший зэк. Он процитировал Некрасова: «Люди холопского звания сущие псы иногда, чем тяжелей наказания тем им милей господа».

Вообще же в перебранку со зрителями мы не вступаем. Хотя бы в этом хотим преодолеть в себе прежние привычки мол, журналист знает, как жить народу. Ни черта мы не знаем! Вот первый вывод после знакомства со зрительской почтой телефонограммами и письмами. Проще простого обвинить всех в «несознательности», в «пережитках социализма»...

А вот такое письмо вы могли бы себе представить: «Ведущему «Киноправды?!» Вы, наверное, добрый человек. Я сейчас посмотрела «Светлый путь», и спасибо вам. Я 1919 года рождения, с 1943 по 1953 была осуждена по указу от 7.8.1932 г., работала на стройке железной дороги Комсомольск Совгавань. Считаю, мой труд там не пропал даром. Дорогу мы построили, в основном женщины. Я любила и люблю социализм, никогда не осуждала все правительства, которые пришлось пережить. Что дали нам перестройка и гласность? Только осуждение нашего прошлого. Это же грех. Если мы стали признавать церковь и молиться, то не надо плохо говорить о Сталине, Хрущеве и Брежневе. Они покойники. Вот распалась такая держава СССР. Теперь убиваем друг друга тем оружием, которое изготовило наше поколение. Я сорок лет живу в Узбекистане, теперь оказалась за границей. Одна боль. С уважением, М.П. Барабанова, Ферганская обл.».

Об указе от 7.8.1932 знаменитом «семь восьмых» помним по Солженицыну. За горсть колосков сажали, как раз после раскулачивания указ принят. И не Матрена ли солженицынская нам написала мол, грех, не судите, да не судимы будете?

На обсуждение «Светлого пути» я пригласил Марию Иванникову. Можно считать, что фильм о ней. Из Золушек в Герои соцтруда и депутаты. И уже тот факт, что она сидела в студии и мы дружески общались, отводил обвинения в том, что далеки мы от народа.

Мария Сергеевна, обратился я к ней, вот вы были членом ЦК КПСС. Ваш голос имел ли какое-то значение? С вами действительно советовались? В те годы много чего решалось, в Афганистан, к примеру, залезли. Нет, я вас не упрекаю, упаси Бог. Я и сам жил по тем правилам игры. Сколько писал и снимал о вас, о ткачихах, а всей правды никогда в эфире не было. А где вы сейчас работаете, Мария Сергеевна?.. Вот как в булочной, сахарный песок расфасовываете. Уважаемые зрители, будете в той булочной поклонитесь Марии Сергеевне за ее действительно героический труд, за рекорды на оглушающих станках. В кремлевские палаты рабочих и крестьян допускали два раза в год, чтобы радостно и единодушно поднимали руки за любые действия тех, кто правил страной от их имени. Иногда рабочим подсказывали: покритикуйте такого-то деятеля искусства, его искусство непонятно народу, так ведь, Мария Сергеевна?..

Такой, стало быть, урок извлекли мы из зрительских сердитых записок: не ставить под сомнение человеческое достоинство тех, кто жил в старые времена. Не идти на конфронтацию, а наоборот звать в студию, говорить на общедоступном языке. Вместе с Григорием Чухраем позвали на обсуждение фильма «В шесть часов вечера после войны» бывшую фронтовую разведчицу, которая, волнуясь, вступила в спор: «Какая ж это оперетта, если люди действительно гибли? Это ж про нас фильм!». И Чухрай в присутствии такой собеседницы говорил иначе, нежели в компании киноведов.

За такое «опрощение» я опять же получил выволочку от демократической прессы. Дама из «Комсомольской правды» в рассуждении о будущей теленеделе заметила: старый фильм она, конечно, посмотрит, а вот обсуждение слушать не будет. Мол, все, о чем будет сказано, давно уже известно из газет. На это я рассказал с экрана старый классический анекдот. Как с интеллигента двое мужиков в магазине взяли рубль, чтобы выпить на троих. Выпили. Интеллигент сразу пошел домой. Двое сзади догоняют: «А поговорить?».

Вот задача нашей «Киноправды?!»: поговорить после фильма. Чтоб не реклама какой-нибудь фирмы появилась в телевизоре после Сталина в белом кителе или после Шахова Кирова, мечтающего иметь двадцать тридцать республик после хорошей войны. Осмыслить все это, никого не обижая. Ведь каждый из нас был готов свою надоевшую «хату покинуть, пойти воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать». Ну не в Гренаде, так в Афгане, в Египте или в Эфиопии. Прием «заглядывания в себя» давно известен в теории пропаганды. Да, «Киноправда?!» это пропаганда демократии на тоталитарном фоне. И вести ее хоть с какой-то надеждой на успех можно лишь в том случае, если представляешь себе своего незримого собеседника.

Если угодно, слово «пропаганда» можно заменить на «культурно-просветительскую деятельность». Не об информации речь, а о поиске: что человеку нужно?

«Больше всего меня возмутила мысль, высказанная после фильма Ю. Корякиным, что идеи счастья всех людей, равенства и братства недостижимы. Неужели вы забыли, что эти идеи воплотились в жизнь в нашей стране: всего три года назад килька стоила 30 коп. за килограмм, бутылка молока 13 коп., сыр 2 р. 50 коп., мясо 23 руб., не было национальной вражды. Мир и дружба при всеобщем изобилии. Все были довольны, кроме демократов. В.И. Торопчин, г. Саранск, Мордовия».

Никто не хочет считать свою жизнь напрасно прожитой. И надо осторожно подходить к развенчиванию прежних идолов, которым отдано слишком многое.

Мой друг детства, капитан волжского теплохода, кричал в телефонную трубку после первых выходов «Киноправды?!» с вопросительным знаком: «Жизнь зря прожили, получается, так?» В первых передачах был слишком силен уверенный демократический напор. И болезненно среагировал именно мой друг Серега, никогда не вступавший в партию, молчаливый, от пристани до пристани толкавший баржу с арбузами, щебенкой или автомобилями. Его, значит, лишает смысла жизни критическое обсуждение старых фильмов. Потому что на этих фильмах мы с Серегой учились жить. Мы писали в школьных сочинениях, что «учебником жизни» была литература. «Молодая гвардия», например. На самом деле учебником жизни было кино. Даже Сталин понял кое-что про «Молодую гвардию» не по книге, а по фильму: посмотрев фильм, заставил Фадеева переписать роман.

Диалоги из старых фильмов мы знали наизусть. Это был багаж, с которым мы выходили в жизнь.

Самая динамичная часть общества легко рассталась с марксистскими идеалами, забыв заодно старые наивные фильмы. Сделав карьеру в большевистские времена, динамичные люди продолжают идти вверх. Обманутыми и потерянными чувствует себя простодушное большинство.

«...После уроков мы бежали в поле копать колхозный картофель, а когда полетят белые мухи копали свой. Было тяжело. Но я никогда не предам своего детства, тех полей и лугов, где мы бродили с подругами. Вы говорите, был застой при Брежневе. А мы при нем купили первый телевизор и никакой очереди. Купили стиралку и освободили свою мать от нудной стиральной доски. Космонавты взметнулись в космос, Усть-Илимскую ГЭС построили. Разве это липа? Фильмы прошлых лет давали заряд духа, а что мы смотрим теперь? Извините за сумбур, но зло же берет. А.С. Шарапова, г. Улан-Удэ, Бурятия».

Я решил хоть как-то упорядочить поток зрительских откликов. Теперь перед фильмом не прошу «просто» звонить и «вообще» высказываться, а задаю четкий вопрос: кто «за» и кто «против»? Так сказать, референдум. Характер телефонограмм не слишком изменился, но содержание их стало точнее и глубже. Вот как это выявилось хотя бы на обсуждении фильма «Эскадрилья № 5» А. Роома.

Трижды я обещал зрителям показать фильм «Если завтра война». Однажды он уже стоял в программе, но кто-то из бдительной телевизионной иерархии вычеркнул эту «Киноправду?!»: мол, еще беду накликаете. Тогда мы взяли фильм на ту же тему, но с безобидным названием. Содержание такое: Германия нападает на СССР, наши доблестные летчики дают отпор, наши бомбардировщики летят на не досягаемой для немецких истребителей высоте. Один самолет все же сбит, летчики, в совершенстве владея немецким языком, в тылу врага действуют подобно будущему Штирлицу. Наводят наших на подземный аэродром и улетают оттуда с помощью братьев по классу. «До свидания, фриц, рот фронт!». Редкий по силе бред, вышедший на наши экраны за несколько месяцев до сговора Сталина с Гитлером и, естественно, тут же снятый из проката, потому как фашисты стали вдруг нашими друзьями с 1939 до июня 1941 года.

Предваряя дискуссию, читаю в эфире два высказывания о фильмах «оборонной темы». Поэт Алексей Сурков в 1948 году: «Пробыв среди солдат две войны (финскую и Отечественную), я был свидетелем того, какой крови нашей молодежи стоило представление о войне, порожденное такими довоенными фильмами, как «Танкисты», «Если завтра война» и др. Им под огнем врага пришлось переосмыслить обстановку, и это очень дорого стоило народу». А Вячеслав Молотов в беседах с другим поэтом, Феликсом Чуевым, продолжал твердить: все было правильно, только так и надо было готовить молодежь к войне говорить, что малой кровью и на чужой территории. Это поднимало дух. Так кто же прав Сурков или Молотов? спросил я зрителей.

Ответы разделились примерно поровну. Но как существенно отличаются друг от друга стиль и уровень мышления противоположных сторон!

«Я всегда думал, почему нас в начале войны били, как куропаток? Вот из-за этого: много хвалились. Идут бомбардировщики на высоте 13 километров, а летчик открывает кабину. Да на этой высоте кровь закипает без скафандра! Куда консультанты смотрели? 22 июня 1941 года я был в пионерлагере в Тучкове, это воскресенье, родительский день. Ко мне приехали родители, и отец сказал: «Сыночек, война началась, но мы денька через три их разобьем». Вот как были воспитаны пропагандой, в том числе и фильмами. Жарков, бывший военный летчик, Москва».

«Фильм я смотрел в 1939 году несколько раз. Естественно, в то время я был в восторге от этой тематики, от положения на будущих фронтах. Этот фильм, если позволите, исключительно вредный был в конечном счете. Он разоружил наших людей. Если бы не было таких фильмов, не было бы напрасных миллионных жертв. Это трагично, это беда режиссера. А ошибки руководства повторяются даже сейчас, в отношении Чечни. Габриелов Григорий Михайлович, Санкт-Петербург».

«Огромнейший вред принесли такие фильмы. Шапкозакидательство процветало. Но и сорок первый год не научил ничему. Возьмите заявление Грачева, что одним десантным полком можно успокоить Чечню. Антропов Александр Данилович, участник войны, инвалид, Одесса».

Это одна точка зрения. А вот другая.

«Такие фильмы воспитывали в нас чувство патриотизма, уверенности и спокойствия. Разрушение патриотизма это преступление против нашей страны. Устинов Геннадий Васильевич, участник войны, Днепропетровск».

Спасибо создателям фильма. Этот фильм в 39-м году привел меня и тысячи таких же мальчишек в авиацию. Мы защитили Родину. Слишком видна тенденциозная роль ведущего в охаивании прошлого. Базаковский Вячеслав Иосифович, Белоруссия».

«Господин ведущий, сколько вам заплатили за то, что вы добиваете Россию и российское государство? Гаркал Валерий Степанович, Москва».

«Безусловно, прав Молотов, потому что пропаганда и агитация среди молодежи должны вестись в оптимистическом тоне. Сурков не прав потому, что не имело значения в боевой обстановке, как до того агитировали молодежь. Коннов Юрий Алексеевич, Москва».

Позвонила из Киева заведующая Музеем киностудии им. Довженко Татьяна Тимофеевна Деревянко и сказала, что фильм задержался с выходом на экраны был сделан в 1938 году, а вышел только в 1939-м. Вначале слишком острым было название: «Война начинается». Потом переделали на «Эскадрилью № 5». Я откликнулся из студии: хорошо, что переименовали, с таким названием и сейчас бы нам его из эфира выбросили. Что значит «Война начинается?» На Кавказ намекаете, да? (Мы как-то нечаянно совпадали в своей «Киноправде?!» с событиями дня. Во время работы последнего съезда народных депутатов показывали «Заговор обреченных», там было много сцен в парламенте, который к концу разогнали.).

Концовку передачи я всегда готовил заранее. Нельзя же оставлять зрителя в недоумении. Читаю из книги:

Убейте его! кричит молоденький лейтенант в рассказе Владимира Тендрякова «Донна Анна». Кого его? Фашиста? Дело происходит на фронте в 1942 году. Нет, есть кто-то еще похуже фашиста.

Убейте его! Кто ставил «Если завтра война»! Убейте!

Этот интеллигентный лейтенант, любитель кино, в безнадежной ситуации поднял роту в атаку «За Родину, за Сталина!» и рота полегла под пулеметным огнем немцев. А лейтенант уцелел. Его отдали под трибунал. Виновником гибели роты он считал создателя кинокартины «Если завтра война».

Тот цикл рассказов Тендряков, по его признанию, «поднял со дна своей памяти». На фактах построены рассказы. Значит, после нападения Гитлера люди ждали, что война пойдет, как в кино. Как в бодрой песне из этого самого фильма: «Мы врагов разобьем малой кровью, могучим ударом».

В первые недели войны попали в гитлеровский плен сотни тысяч наших солдат и офицеров, поверивших в экранное действие. Они не умели обороняться. Они умели только наступать. Они пели: «Если завтра война, если завтра в поход мы сегодня к походу готовы». Так я поставил точку в той передаче.

В работе с записками, в раздумьях над ними возвращаешься к старому, давно сформулированному правилу просветителей и проповедников: обязательно учитывать и уважать мнение той части аудитории, которая настроена негативно, и постепенно эти люди станут тебя слушать. Приведу еще одно зрительское мнение, не потому, что «доброе слово и кошке приятно», а как пример контакта с таким зрителем, которого к единомышленникам не отнесешь.

«Очень благодарен вам и за показ фильмов теперь уже невозвратного социалистического прошлого, и за ту тактичную объективность, которой вы стараетесь придерживаться в своей дискуссии. Манеру вашего обсуждения я назвал бы рыцарской. Вы даете возможность снова, как в детстве, пережить восторженное состояние духа, гордость за наше многострадальное, но все же великое отечество, в котором все было рядом: и злое, и доброе, и прекрасное, и безобразное, и трагическое, и смешное. Сельский учитель Б.И. Таранцов, г. Россошь, Воронежской обл.».

Такую тональность в обсуждении «Эскадрильи № 5» создали киновед Лилия Маматова и два историка Владлен Сироткин и Вячеслав Дашичев.

Что прожито то наше. Если мы родом из детства, то, значит, и из старого кино. Этот колодец был, конечно, с отравой, но пилась та вода хорошо!

«Ваша передача видится мне мощным фактором развенчивания «не желающих поступиться принципами». Вы правильно сказали, что фильм «Великий гражданин» культивировал презрение и недоверие к интеллигенции. Идея проста и привлекательна: для постройки канала или выпуска хороших спичек достаточно партийного указания. Народ поймет, а интеллигенты только портят все своими сомнениями. Усомнился в возможности построить социализм в одной стране и уже враг. Не раздумывай, вперед! Вот и дошагались. Для меня этот фильм раскрывает многое. Но все ли так воспримут, вот в чем вопрос. В. Лобко, г. Лохвица, Полтавской обл., Украина».

Но есть и такие советы:

«Товарищ ведущий, может быть, сейчас не стоит поднимать правду до того времени, пока хоть немного жизнь стабилизируется? Ведь споры до хорошего не доведут. С культурой плохо, очень плохо, люди озлоблены, не сердитесь на них. Л.А. Диденко, г. Евпатория, Крым».

...Сердиться на своих зрителей это все равно, что сердиться на погоду или климат. Такой он у нас, примем как данность. Но будем все-таки стремиться к правде. Это тоже коренное свойство человека.

Термин «киноправда» мы позаимствовали у Дзиги Вертова, который оказался обманут временем. И мы ждали от времени, что оно подтвердит наши благие намерения. Что мы будем смотреть старые фильмы с высоты новых достижений... Не дождались. Перед выборами-95 нашу передачу на Первом канале запретили. На победу коммунистов, дескать, работаете. Приютил нас 31-й московский канал, а потом и там не сложилось. Но я уверен: у этого формата есть будущее.

в начало

 

ИНПУТ ПРИГЛАШАЕТ ПРОФЕССИОНАЛОВ, ИЛИ ТЕЛЕВИЗОР В САЛЕХАРДЕ, КЕЙПТАУНЕ И РОТТЕРДАМЕ

 

Теперь от телевизора не скроешься никуда. Летишь в самолете, и вдруг из обычных багажных полок высовывается с десяток телеэкранов, и ты видишь карту с силуэтом твоего самолета (чтоб знал, где летишь), а потом новости Си-эн-эн, а потом мультик с хитрой мышью и туповатым котом...

Тем более странно и нелепо лететь на край света, чтобы... посмотреть телевизор. Но вот полетели ведь в Кейптаун, заняв чуть не полсалона «Боинга», телевизионщики из России и других стран СНГ в 2001 году, очередная конференция ИНПУТ созывалась в Южной Африке. ИНПУТ значит «телевидение в интересах общества» (я об этом писал в первой части книги). ИНПУТ это такая международная тусовка, где собираются слегка ненормальные, кому наплевать на рейтинг, на котором стоит у нас любая телекомпания, на основании которого выбрасываются из эфира лучшие, но чересчур «высоколобые» передачи.

Вот уже четверть века ИНПУТ доказывает, что передача или фильм могут быть социально значимыми, полезными и в то же время интересными. Для этого, понятно, требуется высокий уровень профессионального мастерства. Приезжая на ИНПУТ, получаешь представление о современном уровне нашей профессии, видишь принципиальные работы, наиболее интересные для делового обсуждения. Двадцать минут дискуссии после каждого фильма под руководством того шоп-стюарда, который этот фильм отобрал и рекомендовал к показу. От России шоп-стюардом выступает Марина Голдовская, живущая сейчас в Лос-Анджелесе и преподающая там режиссерское мастерство.

Документальное кино, не зависящее от рейтинга, что может быть интереснее? И скучнее, как выяснилось. Вот живут, к примеру, в американском городке Поствилле три общины: выходцы из Германии, выходцы из Мексики и ортодоксальные иудеи. Целый час нам показывают, как они живут, друг другу не мешая. После фильма в дискуссии под руководством шоп-стюарда обсуждается вопрос, долго ли они так проживут или со временем перемешаются.

А в Норвегии ситуация гораздо драматичнее. Там обосновалось немало африканцев, и некоторые их обычаи входят в противоречие с законами этой страны. В дискуссии обсуждается: менять ли законы или менять обычаи, так сказать, в чужой монастырь со своим уставом не ходить? Чернокожая половина аудитории: менять к чертям собачьим норвежские законы. Бледнолицая половина, соблюдая политкорректность, пытается объяснить: ребята, но обычаи ваши, мягко говоря, несколько сомнительны...

Я переспросил у Марины Голдовской, верно ли понял суть обычая, о котором спор. Марина подтвердила: да, африканские мусульмане обрезают маленьким девочкам некие части тела, чтобы в будущем женщина не получала сексуального наслаждения и не имела бы стремления изменять мужу. Авторам фильма удалось уговорить молодую маму по имени Кодpa спрятать под бурнус видеокамеру и с ней пойти к духовным наставникам имамам получить доказательства принуждения к операции, что в Норвегии приравнивается к насилию. Чернокожая половина телекиношников высказалась в том смысле, что теперь этой Кодре несдобровать как предательнице.

Были фильмы и покруче. В столице Сьерра-Леоне Фритауне чернокожий мальчишка что-то яростно кричит в телекамеру, отбегает, ему вдогонку стреляют, и только что кричавший на крупном плане подросток падает мертвым. Прямо в кадре смерть. И чернокожий репортер почему-то относится к этому спокойно, делает свой «стенд-ап». Похоже, что он с солдатами-карателями заодно. А лет тридцать назад был подвергнут остракизму в среде кинематографистов итальянский режиссер-документалист Якопетти, снимавший расстрелы в той же Африке... Но есть, оказывается, вещи похуже расстрела. Тот парнишка упал под выстрелом и конец. А другого истязают, бросают в кузов пикапа, раздевают, наступая ногой в армейском ботинке ему на голую спину, выворачивают худые руки. Съемка четкая, с близкого расстояния, камера не дрожит.

Эти черные ребята, оказывается, виновны в том, что так называемые партизаны, на время захватившие город, заставляли их, пацанов, отрубать руки своим землякам и родственникам, нелояльным к партизанской власти. Тоже четкие съемки: кисти рук отрублены, но болтаются на остатках кожи... Африка-с!

Надо ли такое показывать? Раз оно существует, наверно, надо. Помню, как стоял в кадре наш дипломник Грунский возле трех отрезанных голов русских добровольцев в Югославии. На НТВ эти кадры в эфир не дали, а в дипломный фильм он их включил. И у нас тогда в комиссии был спор давать такое в эфир или нет. Я высказался в том плане, что полезно было бы посмотреть эту пленочку тем добровольцам, которые ехали в Югославию как на легкую прогулку, и Жириновский хлопал их по плечу, напутствуя в Шереметьеве.

Из каждого фильма разные зрители разное извлекают в соответствии с жизненным опытом. Не только ведь цветом кожи мы отличаемся. Смотришь кино, а с тобой, как в «Солярисе» Тарковского, вся твоя предыдущая житейская требуха. Перед Кейптауном посетил я город Салехард, где Нина Зверева проводила очередной фестиваль «Моя провинция». Ямало-Ненецкий, значит, округ в полторы Франции, 90% российского газа, сталинские бараки и турецкие пятиэтажки. И вот в Кейптауне эти самые бараки возникают на экране, в шикарном зале с кондишенами, при замершей от ужаса разнокалиберной всемирной аудитории. Три фильма про ГУЛАГ! И в одном из этих длиннейших фильмов собеседники режиссера Иосифа Пастернака утверждают, что со времен ГУЛАГа в российских тюрьмах и лагерях мало что изменилось. Раньше могли убить, теперь не кормят, потому что работы нет. И сидят они зря, вины на них нет. И белое безмолвие вокруг бараков, только проходит где-то вдали товарный поезд, да перечисляются станции с лагерями: Сухобезводное, Буреполом... Как это в новой доктрине позитивный имидж России? Фильм Пастернака был показан на образовательном канале во Франции, от этой страны и представлен. Еще один «Джазмен из ГУЛАГа» франко-германский. Хороший фильм про Эдди Рознера, с хроникой, с кусками из «Карнавальной ночи». Но не про то, как мы в 5060-е с восторгом слушали рознеровский джаз в Зеленом театре ЦПКО, а опять-таки про гулаговские дела. И третий фильм из Белоруссии, «Боги Серпа и Молота». Главный персонаж могильщик Георгий, хоронивший когда-то Брежнева и видевший в гробу всех членов Политбюро. Патриарх Алексий II, обнимающийся с президентом Лукашенко. И параллель между делами православной церкви и коммунистическими культовыми обрядами. От тела Христа в пещере и Ленина в Мавзолее до наших дней. Сделано талантливо, я попросил у Юры Хащеватского кассету для студентов. Нам-то будет о чем поговорить. А на ИНПУТе дискуссия не вышла. Спросили только Юру, а чего это у вас такой длинный монолог, это что, знаменитый русский стиль? Не оценили, значит, публицистику. А для меня талантливый авторский текст в стиле Ромма куда ценнее многих «синхронов».

А студенты мои читать «Архипелаг ГУЛАГ» не торопятся. И книжку про историю российского ТВ не покупают. Как раз перед вылетом в Кейптаун сообщили мне студенческое мнение, что зря я на лекциях рассказываю о прошлом, лучше бы про менеджмент, маркетинг и Интернет. Кому-то, значит, для Кейптауна фильмы отобравшему, наше прошлое показалось интересным и даже в будущее перетекающим. Не Голдовская была отборщиком наших картин, не положено своим потакать, она другие страны «обслуживала», хотя ее фильм «Власть Соловецкая» был первым когда-то в гулаговской экранной эпопее. Раздосадовал меня сильно разговор о студенческом отношении к лекциям, и в Кейптауне заноза эта царапала сердце.

Вечером и утром в гостинице мы смотрели передачи местного кейптаунского ТВ. Признаюсь, живой эфир показался мне интереснее многих инпутовских фильмов. Высокая культура общения, четкость дикции, опять же политкорректность (если один ведущий черный, то другая белая и наоборот), узнаваемость жанров добротного ток-шоу и спецрепортажа... Субботним утром ведущие забрались на бетонный обрыв, на недостроенную эстакаду шоссе, видную не только в телевизоре, но и в окне гостиницы. Там, оказывается, строители наплели такие дорожные развязки, что теперь концы с концами не сходятся, как достроить эстакаду неизвестно. Зато для ведения утренней программы точка идеальная, фон потрясающий: слева небоскребы и горы, справа океанский порт. «В Кейптаунском порту...». Да-да, из-за этой песенки, как признавался наш питерский знаменитый мариман-писатель Виктор Конецкий, он и стал моряком. В этом самом порту мы каждый вечер ужинали. Блюдо называлось «рыба, выловленная сегодня». Как звать рыбу? «Король камней». Как перевести на русский, не знаю. И еще там дают лангустов, и еще разных морских гадов под соусом карри... Но я отвлекся от ИНПУТа. В такой географической точке отвлечься от телевизора, полагаю, не грех.

Хотя и местное ТВ нравилось не меньше, чем кейптаунский порт. Где, в каких школах ведущие научились этой деликатности, этому отсутствию столь привычного для нас высокомерия к собеседнику и зрителям, этому дружелюбию?

В Салехарде из ТУ-134 я вышел последним, вся телебратия уже была в автобусе, именуемом шоферами ласково «скотовозка». И тут на бетонке обратился ко мне скромный юноша с пучком волос на затылке и с вопросом: а где Нина Зверева, не подскажете ли, вот у меня оператор с камерой, хотелось взять интервью у трапа. Я рявкнул в чрево «скотовозки»: «Зверева, с вещами на выход!..».

А потом, когда мы ждали багаж под куполом новенького салехардского аэропорта, этот юноша с хвостом вдруг скомандовал оператору нацелить камеру на меня, сунул мне в лицо микрофон и произнес: «Представьтесь, пожалуйста!».

Под объективом видеокамеры я не мог произнести в ответ то, что полагалось бы послать подальше. Скроив улыбку, сказал: «Милый мой, это надо было спрашивать до включения камеры». К чести салехардцев, они показали это в эфире, и на закрытии фестиваля поклялись, что никогда не будут начинать интервью таким милицейским тоном. Но все равно уровень, уровень... «Вы в первый раз в нашем городе? Как вам понравился наш город? Чего вы ждете от фестиваля?». Тут Африка, безусловно, впереди нас и намного. Эта наша неизбывная страсть поучать, эта недооценка зрительного ряда... «А чего нам город показывать, его все и так видели...». А Кейптаун показывают каждый день. Что в окне, то и на экране, только взгляд камеры интересней и проницательней.

Дружно обрушились северяне на нас, москвичей, за то, что мы похвалили съемки масленицы. «А чего тут, вышли на улицу и сняли. Ну подумаешь, баба с саней упала, самовары, баранки это вы как бы на экспорт Россию хотите показать? А нам важна мысль, идея!». И вот говорят, говорят, бесконечно говорят, уровень мыслей и идей что деревья в тундре. Почему-то мне на юге Африки эта тундра вспоминалась, и серые, как тундра, бесконечные говорящие головы. И очень было за державу обидно.

Конечно, взял я в Африку небольшой радиоприемник. Поймал в тамошнем эфире станцию, передающую популярную классическую музыку с краткими комментариями. Кто такой Моцарт или Чайковский, кто такая Анна Каренина или доктор Живаго. Потом обнаружилось, что на эту волну настроены приемники в автомобилях бледнолицых братьев и в частных небольших гостиницах. А у нас на Руси одна, прости господи, попса на FM-радио. Неужто в Кейптауне больше любителей популярных классических мелодий, чем в Москве? Почему у них качественный эфир выгоден, а у нас убыточен? Не знаю.

Попрошаек на кейптаунских улицах не меньше, чем в Москве. Только там они все черные, либо цветные. Подходит негр с амбарной книгой мол, пожертвуйте в такой-то фонд. Или без книги, пьяненький: дай на опохмелку, дядя. У нас в этом деле изобретательности больше. Который год хожу к метро ВДНХ и слышу: «Здравствуйте, мы из телекомпании ТВ-6-Москва...». Говорил руководству канала, что под их маркой жулики работают а, отвечают, это нам только популярности прибавляет. Кто из нас дикарь поди разбери.

Один наш коллега вечерком и на нож нарвался в деловом квартале Кейптауна. «Но все в Кейптауне решает браунинг» как в той незабвенной песенке. Ужинать в порту безопасно: охрана при входе проверяет всех на наличие оружия. Нельсон Мандела, говорят, лишь отсрочил расовый конфликт. Границу с бедными странами охраняют только львы национального парка Крюгера, и кого они не успевают скушать те пополняют ряды безработных и обитателей лачуг, ряды грабителей и спидоносцев. Однако владелец «Мерседеса», возивший нас на мыс Доброй Надежды, сказал, что ему тут хорошо, и он не собирается никогда не то что возвращаться, а даже и приезжать в Голландию, где родился и вырос. А как же тоска по Родине? Нет, если уж мы в собственной стране перестали что-либо понимать, то как нам в их проблемах разобраться. Мы ж не международники советских времен, которым все всегда было ясно.

Но вернемся все-таки в три зала делового центра Кейптауна, где проходили просмотры и дискуссии ИНПУТ-2001. Что же показала Россия? Наш ГУЛАГ представили иностранцы Франция, Германия и Беларусь. А что же мы-то сами?

Шоп-стюарды отобрали всего один русский фильм «Дуня» о русской крестьянке, которая жила домработницей в московской еврейской семье. Половина семьи эмигрировала в Голландию, и бабушку Дуню привезли туда же. Три культуры: русская деревня, московская квартира и Голландия. В начале фильма идет бабушка по деревенскому кладбищу, а ее спрашивают, где тебя похоронить, тут или в Москве? Она говорит здесь, конечно. И в конце фильма ее действительно хоронят. Такая вот драматургия.

Режиссер Елена Смелая рассказала чернокожим и бледнолицым коллегам, как появился этот фильм. Генерал Альберт Макашов громко заявил, мол, жиды, убирайтесь из России. И тогда Смелая вспомнила, что в семье ее любимого оператора Марка Глейхенгауза живет русская деревенская женщина, ставшая как бы родной. Самый пронзительный момент о том, как она в пионерлагере лежала на полу возле кровати мальчика, который боялся темноты, и держала его за руку, пока не заснет об этом рассказал в кадре сам Марк, выросший под присмотром Дуни.

Уровень дискуссии, скажу я вам, был не лучше, чем в Салехарде. Смелую спросили: ведь рассказал и показал эту человеческую историю оператор Глейхенгауз, а вы-то, мадам, здесь при чем? Хотелось сказать что-то на чисто русском языке, но на адекватный перевод надежды не было.

Елена Смелая после всех просмотров сказала, что убедилась, приехав в Африку: наше русское документальное кино самое крепкое, самое добротное. В дискуссиях иной раз мелькало словосочетание: «русский стиль». И в положительном, и в негативном контексте. Но факт: этот стиль есть. Есть чем гордиться. Хоть и взяли от нас всего одну картину.

Были показаны вгиковские игровые этюды, и Смелая сказала: «Стоило ли лететь с пересадками 20 часов, чтоб увидеть студенческие работы?». А шли они не от России, а от Армении и Казахстана. Хоть и сняты в Москве. Две минуты полезного времени в съемочную смену. Норматив сталинских времен. Свет поставлен грамотно, актеры старались...

Был от нас и еще один фильм. Его забраковали шоп-стюарды, но режиссер Тофик Шахвердиев все-таки приехал и привез свою кассету, и показал ее в сверхплановое время, вечером, в полупустом зале. И одни ему аплодировали, а другие возмущались, спорили, но это было настоящее документальное кино, истинно «русский стиль». Фильм «Марш Победы» получил у нас «Нику» и был в эфире 9-го Мая. Фильм, откровенно говоря, гениальный. Заслуживает отдельной статьи, и киноведы, думаю, уже накинулись на него, и мое слабое перо умолкает перед этим напором кинопрофи.

Скажу лишь о том, чего киноведы не знают. О дискуссии на юге Африки по поводу фильма Шахвердиева. Пожилой господин из ФРГ заявил, что понимает, почему шоп-стюарды отвергли эту работу. Ветераны Второй мировой войны, старательно и наивно репетировавшие прохождение строем мимо трибун, не утратили боевого духа, ни о чем не сожалеют, так что фильм этот пропагандирует милитаризм. Тофик пояснил: ему симпатичны ветераны, особенно главные герои картины фронтовая медсестра и кавалерист с пышными усами. Но то, что их заставляли ходить строем, девять раз репетировали, говорит как раз о тупости военной системы, и дай Бог, чтобы таких парадов больше не было. Господин из ФРГ упорствовал. Тогда вышел вперед и встал перед залом представитель третьей страны, независимой Украины, режиссер Евгений Заболотный. Не очень дипломатичной вышла его взволнованная речь: «Чтобы понять этих ветеранов, сказал он, нужно обладать умом и сердцем. А если у кого-то их нет, то спорить бессмысленно. И вообще хватит рассматривать документальное искусство через политические очки...».

Украина была представлена на ИНПУТе фильмом, размывающим границы игры и документа. Называется «...от Булгакова» – с намеком на Евангелия от Матвея, Луки, Иоанна и Марка. В доме на Андреевском спуске незримо присутствуют Воланд и его свита, которые насмешливо инструктируют красивую няню, чтобы повнимательней относилась к ребенку, так как его ждет великое будущее. Маленький герой смотрит в окно, где разворачиваются картины его будущего, затем он возвращается к детским забавам, потом по старинному телефону сюда звонит Сталин – словом, фантасмагория в стиле Мастера. Коллеги оценили нестандартность формы. Конкурса и призовых мест на ИНПУТе не бывает, каждый делегат составляет свой реестрик удачных работ. Имя автора (в данном случае это Сергей Маслобойщиков) заносится в компьютеры, сразу резко расширяется известность, устанавливаются деловые и коммерческие связи.

Несомненный успех имели работы Ульяны Шилкиной (тоже забракована шоп-стюардами, приехала сама сверх программы) и Уны Целмы из Латвии. Первая экранизировала рассказ Пелевина о детских ужастиках, вторая показала работницу кондитерского цеха, разбивающую в день по три тысячи яиц – и так двадцать лет.

Разные, очень разные по уровню и задачам фильмы отбирает ИНПУТ. Возможно, «сверхзадача» устроителей – дать представителям разных культур посмотреть и лучше понять «всемирное человечье общежитие».

В 2002 году в Роттердаме, на очередной конференции ИНПУТа, одним из героев стал Эдуард Джафаров со своим фильмом «Стрингер» – о журналистах на чеченской войне. С американской стороны там был наш старый приятель Джон Алперт, у которого я немедленно отобрал кассету с его афганским фильмом-репортажем. Говорю: «Про тебя, Джон, на нашем факультете уже защищены дипломные работы, поэтому давай свой фильм для новых студенческих поколений...». Сценарный ход у Джона такой: взял девушку-афганку, живущую в США, и поехал по местам американских бомбежек, к ее дому, из которого она бежала вместе с родителями лет пятнадцать назад. От советских, значит, оккупантов. Девушка ведет репортаж отлично: весь текст наговаривается на месте в машине ли, в поселке беженцев, на верблюде или возле упавшей ракеты. Где надо, она смеется или плачет, где надо накинет паранджу или поцелует коран. Такие вещи надо видеть! Ради этого и существует ИНПУТ.

Удивило меня китайское ТВ. В начале фильма перевернутый кадр, на котором комната с телевизором. Идут новости, но почему-то вверх ногами, только субтитры нормальные. Оказывается, это медведь панда смотрит телевизор, лежа на спине. Фильм про этих симпатичных мишек, как их дрессируют, воспитывают, а они между делом смотрят политические теленовости. Ну, не ожидал я такого от китайцев!

Еще из технических приемов. Бельгийцы сняли документальное интервью с церковным деятелем сразу двумя камерами. Одна «Бетакам» работала как бы напоказ. Вторая же, маленькая цифровая, «подглядывала» рабочие моменты: как пастор сердился, препирался с оператором большой телекамеры. Эффект, конечно, и смех в зале, но возникают этические вопросы. Вот и тема для 20-минутной дискуссии.

Эстонский оператор начал снимать фильм о своем приятеле-алкоголике, а приятель по ходу съемок умер. И оператор продолжил съемки теперь уже о самом себе. У него, оказалось, та же проблема. При обсуждении телевизионщики разных стран удивлялись: неужели у вас существует алкоголизм, неужели это важно видеть другим людям? Не слабая компания собирается на конференциях ИНПУТа. В числе непременных участников Виталий Майский, известный своими фильмами о бывшем и нынешнем президентах России, о детях, которые будут вырастать под «взглядом» телекамеры. А рядом с мэтром студенты из ВГИКа, освоившие ремесло «предков», но желающие идти своим путем в творчестве.

Нехватка средств, конечно, дает себя знать. Если при полете в Кейптаун делегация стран СНГ и Балтии занимала чуть не половину «Боинга», то в Роттердам мы летели небольшой компанией...

Кто не знает об ИНПУТе – пора узнать, поддержать авторитет России своими фильмами и передачами на очередной всемирной конференции, которая состоится в Дании. Предварительный отбор и творческие дискуссии, так сказать «мини-ИНПУТ», проходят у нас в Подмосковье, в пансионате ТТЦ «Озеро Круглое».

в начало

 

«НЕУДОБНЫЙ» ПАТРИОТИЗМ?

 

В городе Инте при ремонте шахтоуправления нашли посылку, адресованную в будущее, то есть нам. Строители, сооружавшие здание в начале 50-х годов, понимали, что оно когда-нибудь потребует капитального ремонта. Спрятали бутылку из-под масла, а в ней письма, записки, молитвы и даже стихи. Все подписаны: русские, украинские, литовские, латышские фамилии. Дружный, видать, интернационал собрался на стройке.

Теперь эти записки: «Наша кровь не пропадет даром...», «Выдержу, не прогневлю Бога»... и другие – можно увидеть в краеведческом музее Инты и в фильме из цикла «Покаяние» сыктывкарской телекомпании «Коми гор».

Фильм прислан на ежегодный всероссийский конкурс «Патриот России», организованный Министерством по делам печати, телевидения и средств массовой коммуникации вместе с Министерством обороны. Кое-кто выразил недоумение по поводу сыктывкарской картины: какой же тут патриотизм? Вот если бы эту посылку для будущего заложили комсомольцы-добровольцы, перевыполнявшие пятилетку, – тогда да. А тут ведь сигнал из-за колючей проволоки, возле каждой фамилии указаны лагерные сроки: у кого 10 лет, а у кого и 25 с окончанием отсидки аж в 1977 году. Статья 58, антисоветская деятельность. И это пример для молодежи? Нет, надо возрождать славные идеалы, хватит очернительства нашей истории, надоело, одна чернуха в телевизоре...

Откликнувшись на призыв возрождать патриотизм, многие региональные телекомпании прислали на конкурс свои передачи с участием ветеранов Великой Отечественной. Дело святое. Как говорят киношники, «уходящие объекты». Лет через десять такую передачу вряд ли снимешь. Тем важнее и интереснее разобраться сегодня, как работают коллеги из регионов с историческим материалом и с участниками исторических событий.

Автор этих строк не чужд подобной работы. Когда-то в цикле «Наша биография» мне достался «Год 1919-й», тогда еще живы были участники Гражданской войны. Славное знакомство вышло у нас с Василием Ефимовичем Васильевым, который с апреля 1917-го охранял Ленина, в конце 20-х был нашим разведчиком в Афганистане. В 30-е, естественно, Васильева посадили, но он добился вызова к Сталину и успел довоевать войну, а потом был заместителем маршала Конева. Первая жена Васильева погибла в том же лагере, где сидела жена Зорге. После войны он женился вторично, вырастала у него студентка-дочь, и мы с Василием Ефимовичем ходили по Москве, искали для нее колготки. В Киеве, где жил Васильев, с этим товаром были сложности. Еще электрокипятильник ему нашли в ГУМе, хотя скажи он слово киевскому начальству, ему бы все притащили домой. Ведь сам Щербицкий, первый секретарь ЦК КП Украины, говорил о Васильеве с высоких трибун. Но не хотел Васильев лишний раз начальство тревожить. Вот бы снять наши с ним походы, вот бы кино было! Привез я его и в роту почетного караула, которой командовал мой друг Саша Басов. Есть что вспомнить! Охранник Ленина в поисках дефицита, созданного советской властью...

Понятное дело, для фильма меня интересовал только 1919-й год. Васильев тогда командовал полком на Урале. Что касается его разведывательной работы и лагерной отсидки – не в моде в то время были эти темы, потому что власть пеклась о воспитании на положительных примерах. А коли сидел – чего тут положительного.

Удивительно, что и сегодня некоторые телеавторы и режиссеры словно опасаются сказать что-то «не то», что-то кроме официального знания о войне, сложившегося давным-давно. Чуть начнет ветеран, увешанный медалями до пояса, говорить что-то, выходящее за рамки общеизвестного, – телевизионщики вроде бы пугаются. Так, в работе телекомпании «Мордовия» бывший военный летчик Котов очень долго и подробно рассказывает, как мотался в аэроклуб на электричке. А потом довелось ему служить вместе с сыном Сталина, есть на сей счет документы и фото. Это, кстати, важно, иные не прочь прихвастнуть. А тут наоборот – про Василия Сталина только упомянуто, а второстепенное, незначительное, просто скучное выплеснуто на экран.

Многие региональные телевизионщики, видимо, понятия не имеют о тонкой подготовке к интервью, о деликатном нащупывании интересных моментов в биографии собеседника, чтобы перед камерой сосредоточиться на этих эпизодах, заставить вспомнить их осязаемо, в подробностях

Так работают интервьюеры столичной компании «Школьник ТВ». Ведущий многое знает о героях было, значит, прединтервью и нацеливает собеседника на эмоциональный рассказ о конкретном эпизоде. Тут и появляется для зрителя что-то новое, волнующее. Сопереживать можно тогда, когда тебя увлекают рассказом. О такой задаче казенные интервьюеры не помышляют. Они ведут как бы стандартную перепись ветеранского населения: когда начал воевать, где войну закончил, было ли страшно. И приглашают следующего, опять не зная о нем ровно ничего. Телерадиокомпания «Дубна» уж вовсе бесхитростно дает в руки выступающему микрофон: «Ну, рассказывайте!». Это, извините, не журналистика. Это самообслуживание.

Не всякий человек способен раскрыться перед микрофоном и телекамерой. Для того и нужен профессионал-собеседник. Азы повторяю, скажут опытные коллеги. Но расскажите кто-нибудь об этих азах молодым! Ведь такой человеческий материал бездарно пропадает. Действительно «уходящие объекты».

А вот пример из конкурсного фильма, когда интервьюер обнаружил кое-какие собственные знания о войне. «Говорят, что на одного убитого немца наша армия теряла в семь раз больше...» «Не было этого», парирует ветеран, гремя медалями. «А в первый месяц войны несколько миллионов наших сдались в плен...» «А в 45-м немцы сдавались в плен, победа-то наша была». И еще добавил ветеран, что эти, которые пишут, на войне не были и ничего не знают. Храбрый интервьюер спрашивает: а как это немец под Москвой оказался? «Вероломное нападение», отвечает ветеран. И робость одолевает интервьюера, хоть на язык само собой просится: стало быть, Гитлеру верили, а он веру нашу поломал? Как бы ветеран на такой поворот разговора не обиделся. Поскорей взгромоздим его на телепьедестал и до свидания...

Вспоминается пьеса Евгения Шварца: «А почему дракон хвост поджал?» «По заранее намеченному плану».

Информация последнего десятилетия подрывает сформировавшиеся ранее взгляды. Все-таки советская пропаганда работала эффективно. Люди склонны были верить не тому, что сами видели и пережили, а газетной интерпретации. Плюс еще страх, конечно. Но, главное, въелось это, стало как бы продолжением личности! Официальная ложь и полуправда зачастую искренне отстаиваются ветеранами. Вот в Красноярске чудовищный ведь факт ветераны подвергли остракизму Виктора Астафьева незадолго до его смерти. Хотя ничего, на мой взгляд, для них обидного последние повести Астафьева не содержат. Еще одного, тоже скончавшегося недавно писателя сильно не любят дальневосточные моряки. «Зря ваш Конецкий все как есть пишет, сам же капитан и сам...». Вроде как предатель. Вместо героики быт, взаимоотношения со старпомом и буфетчицей. А не надо, говорят, этого, иначе молодежь к нам не пойдет.

У пропаганды старых добрых застойных времен много союзников, и, как мне кажется, они готовы взять реванш у слегка утомившихся ревнителей перестроечной правды-матки.

Виктор Конецкий заметил в одной из своих документальных повестей: «Увы, часто приходится убеждаться в том, что фронтовики не знают элементарных вещей из военного дела, когда пытаются писать о войне. Или подводит память, или их опыт узкий... Попадаешь в нелепое положение, когда рукопись ветерана, израненного, проведшего под смертными крылами четыре года, оказывается битком набита элементарными ошибками».

Что же говорить о телеинтервью! Тут слышал я про «десятитонные бомбы», которые немец сбрасывал на Москву, и фантастическое предположение мол, если бы не заболел командующий Второй ударной армией генерал Клыков, если бы не заменили его на изменника Власова дошла бы эта армия до Любани, 15 километров всего оставалось, и освободила бы Ленинград от блокады. Эту версию «озвучил» преподаватель из Томска Иван Григорьевич Харченко после встречи с самим 90-летним Клыковым.

Томский цикл называется «Мои года мое богатство». Направленность вполне определенная. Харченко в кадре заявляет: «За последние десять лет патриотизм втоптали в грязь». Ему вторит бывшая комсомолка из другой серии фильма: «Посеяно столько плохого через учебники, оболгано официально». Когда она была секретарем горкома, то ходил по городу трамвай с надписью, что сделан он из металлолома, собранного школой № 18. Кажется, она до сих пор верит, что трамвай сделан именно из тех кроватей и сковородок, что волокли из домов пионеры 50-х годов. Права комсомолка в том, что никаких молодежных организаций в России не стало, а природа не терпит пустоты.

Вроде бы на доброе дело сплотил своих учеников преподаватель Харченко. Вот уже много лет он ездит с ними в Новгородскую область, на места жестоких сражений. В школьный музей привозят каски, котелки, стволы автоматов и минометов. Девиз поиска «Пока не похоронен последний убитый солдат война не кончилась». В Новгородской области их не захоронено десятки тысяч. Каждое лето находят ребята следы гибели Второй ударной армии, в составе которой была и сибирская дивизия, сформированная из томичей. Самое ценное медальоны с фамилиями. Хотя понять подробности невозможно, съемка и монтаж любительские. Неужто дети сами ищут трупы и снаряды, они же хоронят, взрывают? Да нет, взрослые солдаты вроде участвуют. Но вот 15-летняя девочка извлекает из болотистого грунта человеческие кости. Ее ли это дело? Как скажется это на неокрепшей психике? И как совмещается в педагогической работе Харченко ненависть к современной трактовке истории с прославлением того режима, который оставил на погибель в тех лесах целую армию и не озаботился захоронением своих солдат?

Сражениям на новгородской земле посвящен и другой, несравненно более профессиональный многосерийный телефильм «Кресты и звезды» Новгородской ГТРК. Авторы словно укрупнили карту сражений, приблизили, рассмотрели в деталях. Помимо новой информации и невиданной прежде кинохроники, в том числе и гитлеровской, удивительны авторская объективная позиция летописца и высокая режиссерская культура, ни в чем не уступающие лучшим столичным работам этого жанра. О гибели Второй ударной и предательстве Власова, о том, что высшее советское руководство не пыталось спасти погибающую армию. Но вот неожиданная параллель. Оказывается, и немецкие части попали вскоре в окружение в тех же новгородских лесах и болотах, под городом Демянск. Гитлеровское командование сделало все, чтобы окружение прорвать и своих вытащить. На экране памятный значок с надписью о Демянске, выданный всем, кто вышел из этого русского котла.

Автор Виктор Смирнов эту параллель не проводил. Она возникла у меня, зрителя. Конечно, у Гитлера не было сибирских дивизий, ему приходилось беречь своих солдат и офицеров. А наши до Сталинграда еще не умели разбираться с окруженным врагом.

 

 

Расчет на сотворчество, соавторство зрителя встретишь не часто. Чаще стремление утаить «неудобную» информацию, чтобы опять же шаг вправо, шаг влево ни-ни! Телецентр Черноморского флота прислал на конкурс «Патриот России» несколько фильмов, в том числе версию гибели линкора «Новороссийск» в севастопольской бухте через десять лет после войны. Да, конечно, это была диверсия коварного врага, линкор-то мы забрали итальянский. Но о том, что наше родное начальство не позаботилось о спасении экипажа, оставило помирать в трюмах, как солдат в Мясном бору под Новгородом об этом телецентр Черноморского флота и его начальник капитан I ранга Александр Лебедев не сказал ни слова. Адмиралов, хоть и сталинских, критиковать наш капитан не смеет. Восхищается, что матросы тонули с песней про «Варяг».

С Лебедевым я знаком. Он меня упрекнул: зря я показываю студентам Черноморского филиала МГУ фильм Игоря Беляева «Русская трагедия», про замполита Валерия Саблина, который в 1975 году, нарушив воинскую присягу, поднял бунт на корабле, чтобы привести его в Ленинград и выступить по ТВ с протестом против губительной для страны политики стареющих властителей. Опять же какой пример для молодежи? Примером для Саблина был лейтенант Шмидт, поднявший бунт на корабле в 1905 году. Патриотизм Шмидта сомнений не вызывает, его именем назван мост через Неву и набережная в Питере. Саблин, конечно, не прав в том, что рисковал жизнями моряков. С самого верха был приказ остановить корабль любыми средствами вплоть до ядерной бомбы. Зная драконовский нрав нашей власти, замполит Саблин должен был это предвидеть. Догонявшим мятежный большой корабль экипажам торпедных катеров и самолетов сказали, что изменники Родины угоняют его в Швецию. Ложь была непременным элементом коммунистической политики. «Нравственно все, что служит делу социализма», считал Ленин.

Людоедскую практику коммунистов наши СМИ дружно разоблачали в 1996 году перед лицом опасности не дай Бог, Зюганов выиграет на президентских выборах. Когда опасность миновала, тему закрыли. И вот флотский пропагандист высокого ранга Лебедев уже хочет изъять из истории замполита Саблина. «Неудобный» потому что. Не укладывающийся в одномерное сознание. А ведь какую глубокую мысль высказал Игорь Беляев в конце своего фильма: «Уж если народится отчаянно смелый и честный человек, то непременно сшибет его идея какой-нибудь революции».

Пока мы не разберемся толком в сложных сплетениях нашей истории, пока плоды этого разбирательства не станут достоянием самой массовой аудитории, сознание многих людей так и останется одномерным. «Хорошо или плохо?». Да в том-то и дело, что все сразу: и плохо у нас, и хорошо в одном флаконе, как гласит реклама.

В одной из предвыборных передач я спрашивал социолога Татьяну Заславскую: сколько избирателей проголосовало бы за Иосифа Виссарионовича, если бы он встал из гроба? «Процентов 25», сказала Заславская. Довольно много, если учитывать их активность и работу с ничего не знающей молодежью.

«Свобода слова, писал в 1967 году Корней Чуковский в своем дневнике, нужна очень ограниченному кругу людей, а большинство, даже из интеллигентов врачи, геологи, офицеры, летчики, архитекторы, плотники, каменщики, шоферы делают свое дело и без нее». Журналисты в этот список профессий не попали, но у меня после просмотров патриотических фильмов и передач такое ощущение, что кое-кому из нас свобода слова тоже без нужды. Слушаем, киваем, задаем банальные вопросы. Кроме интервью, никаких способов показа людей не знаем.

А ведь есть у нас люди замечательные, живые, нестандартные, не относящиеся к «агрессивно-послушному большинству». И были в тот год, когда Корней Чуковский писал свои горькие строки. Как раз тогда приехал я в один стройтрест, сооружавший модное панельное жилье. Спрашиваю в парткоме, кого из бригадиров стоило бы показать, кто лучше всех работает? Оказалось, у них два самых лучших. «Возьмите Сорокина, он скажет все, что нужно, что вы ему напишете. А у второго, у Стародубцева, свое мнение обо всем и даже о политике партии». Надо ли говорить, что я тут же отправился на стройку к Стародубцеву! Конечно же, его «инакомыслие» было вызвано неравнодушием к судьбе России, желанием вмешаться, что-то изменить. Стоял бы он на мостике боевого корабля был бы не слабее Саблина. Дать в эфир его откровения, понятное дело, нельзя было. Но я благодарю журналистскую судьбу за встречи с такими людьми. Майор Евдокимов, повернувший танки на защиту Белого дома в 1991 году, генерал-лейтенант Васильев, бригадир Стародубцев, писатель Конецкий и еще, и еще самостоятельно мыслящие. «Предлагаю тост за то, чтобы мы когда-нибудь смогли гордиться своей Родиной», говорил один крупный ученый за праздничным столом.

А в делегаты и депутаты назначали послушных Сорокиных. И теперь они с экранов местного ТВ вешают, извините, лапшу на уши доверчивым журналистам, рассказывая, как хорошо было рабочему при социализме. Ну, конечно: дважды в год приглашали в Кремль, давали поесть дефицитных сосисок и поднять руки за «мудрые решения».

 

 

В Самарской области, на фестивале экологической прессы, один начальник нахваливал здешнюю плотину ГЭС мол, циклопическое сооружение, нынче так не построят. «Нынче столько зэков не найдется», отозвался я. А при чем туг зэки? вскинулся патриот, была всенародная стройка, сталинская стройка коммунизма!

То ли забыл, то ли не знает, то ли не хочет знать... В огромнейшем под стать плотине кабинете начальника Куйбышевгидростроя Ивана Васильевича Комзина, светлой души человека, генерала МВД и будущего профессора Московского энергетического института (его именем теперь названа улица в Тольятти) стоял несравненной красоты книжный шкаф. Тоже огромный в хозяина. Шкаф деревянной ручной резьбы. Символика была чисто патриотическая: волнами опускались знамена, вились веревочки с кистями, присутствовали звезды, колосья, дубовые листья, что-то еще. Ручная неторопливая резьба. А куда зэку торопиться? На бетонные работы в котлован, где собраны были десятки тысяч таких же бедолаг...

Я вспомнил это резное чудо, просматривая еще один фильм телекомпании «Коми гор» из цикла «Покаяние».

В гербе города Инты главное место занимает словно бы из дерева вырезанная, с зубчатым верхом и ажурной конструкцией, башня. Назначение сугубо функциональное: водонапорная башня. Возвышается на 51 метр над сталинскими бараками. «Это символ города, говорит автор фильма Михаил Рогачев, как в Москве Кремль». На вершине башни был шар с иглой. А в шаре еще одно послание в будущее. Положил его туда архитектор дивной башни, в курсе был и начальник проектной конторы. Когда архитектор освободился по амнистии и уехал домой, безыдейный шар сбросили, заменив звездою пятиконечной. Начальник Холостов шар подобрал, вынул оттуда залитый гудроном сверток и сохранил его, не распечатывая, до наших дней. Вскрывали посылку в краеведческом музее. Были там списки всех строителей башни, от армянина до японца не зря ее звали вавилонской, не только за причудливость форм. Архитектор Артур Тамвелиус плохо знал русский язык, был он шведом, осужденным за шпионаж. Последняя строчка: «Просите нас». И теперь в музее гадают, что же он хотел сказать. То ли «простите», то ли «помните нас». А может «спросите нас»... Возьмите, то есть, интервью. Только по-настоящему...

в начало

 

ПРО ЦЕНЗУРУ

 

Цензуру вводят! возмущается мой студент, молодой тележурналист, которому выпускающий редактор сделал небольшое обрезание очередного гениального текста. Возможно, этот выпускающий ему-то виднее, перед ним весь информационный блок всего лишь убрал повтор, нечто заявленное уже в другом сюжете. А может, счел неуместным храброе «тявканье» юного представителя четвертой власти в адрес властей остальных. Редактировать буквально значит «приводить в порядок». А цензура дело совсем другое. Согласно словарям, цензура это «система государственного надзора за средствами массовой информации».

Мы не можем вводить цензуру, говорили начальники канала ОРТ, когда им указывали на неприличие выступлений некоего С. Доренко. Это же авторская программа, его личное мнение, а у нас ведь свобода слова и демократия.

Скандалист, как и следовало ожидать, исчез из эфира, едва его «личная» позиция перестала совпадать с политическим заказом. Цензура? Вовсе нет. Обыкновенная редакционная политика, без которой наше дело просто немыслимо. Вопрос лишь в качестве, в нравственной составляющей политики.

Поминание не к месту и не по делу слова «цензура» стало мне сильно надоедать, и захотелось рассказать несколько эпизодов про цензуру настоящую тоталитарную.

Цензура в Останкине 80-х годов была представлена двумя модными, довольно молодыми женщинами в незаметном кабинете на 11-м этаже. У этих длинноногих женщин было, видимо, филологическое образование. Куда идти выпускницам филфака? В школу, детей учить? Скучно. А тут, в цензуре, совсем иной престиж. Какие тексты попадают в руки, какие фильмы, какие люди!

Представители государственной цензуры присутствовали во всех органах печати, радио и ТВ СССР, были независимы от редакционных коллективов и получали зарплату совсем в другом месте. Было такое мощное ведомство: Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР Главлит. Почему-то сейчас о нем мало пишут.

Женщины с 11-го этажа прекрасно понимали свою роль. Любой текст и «картинку» они сверяли с Перечнем того, о чем пресса должна молчать и о чем можно писать. Однажды дамы сказали мне, что из моего репортажа придется убрать кадры Днепрогэса. Никак нельзя, чтоб в кадре были одновременно два берега, два конца плотины. Меня же дернул черт сделать красивый «стенд-ап» именно над днепровской кручей. Речь шла всего лишь о выпуске автомобиля «Таврия» машинка слабая, ну я и вывел ее на эффектный фон. Сейчас бы такой кадр в эфир тоже не дали, но по другой причине: реклама, «джинса». Но мы-то старались не за деньги, а для собственного удовольствия, друг перед другом старались. Было у нас в редакции такое выражение «лауреатский кадр».

Ну вот, нельзя, значит, мне на фоне Днепрогэса покрасоваться. Пытаюсь доказать цензоршам: этот Днепрогэс еще немцы взрывали, и вообще в век спутников секретить примыкания плотины довольно глупо. А они мне: нет и все! Вот это цензура.

Я тогда работал в промышленном отделе Главной редакции пропаганды ЦТ. Особенно доставалось мне от длинноногих, если в тексте очередной передачи упоминалось какое-нибудь постановление ЦК КПСС и Совмина. Опубликовано ли оно? Где, когда? Требовали: принеси газету «Правда», чтоб сверить. В то время было много секретных, закрытых от прессы и народа постановлений, и цензура стояла насмерть, чтоб о них никто не узнал.

Надо, видимо, для детей нынешней демократии пояснить: в те годы, о которых вспоминаю, ни один текст не мог появиться ни в газете, ни в эфире без резинового штампа со словом «РАЗРЕШАЕТСЯ». Такой прямоугольный штамп размером со спичечную коробку, с крупной цифрой – индивидуальным номером цензора, с его подписью и датой. Еще подписывалась каждая страница текста. Каждую нашу промашку цензоры отмечали особо: из текста вымарывали, но переписывали в специальную тетрадь, своеобразный кондуит. Их, впрочем, тоже проверяли (видел я их задачники с коварными упражнениями). Что, казалось бы, секретного в скромной информации: жителям северного поселка к Новому году прислали самолетом Ту-104 свежую капусту и мандарины? А вот что. В этом поселке, стало быть, есть большой аэродром. Не простой, значит, поселок. В Перечне этого аэродрома нет. Если бы цензор пропустил такую «невинную» информацию – все, привет цензору, иди в школу детишек учить.

Этот Перечень я читал, еще работая в Самаре, и знал, что в принципе могу говорить о бомбардировщиках Ту-16 и Ту-95, но отнюдь не о том, что они в нашем городе производятся. Хотя они летали у нас над головами, все их видели и знали, а на барахолке можно было купить любые авиационные инструменты и принадлежности. Зампред совнархоза Голубев, сухощавый английского типа интеллигент, удивлялся притворно: отчего это вы по радио и ТВ не рассказываете про наш пассажирский самолет Ту-114? Кстати, сделано их было всего 15 штук, на одном из них Никита Сергеевич Хрущев летал в Америку. И, говорят, в багажное отделение (а Ту-114 был слегка переделанным бомбардировщиком Ту-95) на всякий случай положили запасной двигатель. Правда ли, нет ли не знаю, не имел права об этом писать.

На самарской, т.е. еще куйбышевской, ракете стартовал Гагарин. За час до старта мне позвонил и велел слушать радио еще один зампред совнархоза, с которым тоже сложились неплохие отношения. Моего соседа по лестничной клетке Сашу Гребенкина, звукооператора, взяли с магнитофоном на приземление первого космонавта на случай, если ему будет худо, записать последние слова. Перед вылетом в Москву Гагарин приходил в себя на нашей обкомовской даче, там были особо доверенные московские журналисты, славшие телеграммы «из города на Волге». А нам, местным, ни-ни, секрет.

В то время я делал передачи о заводах подшипников и автотракторных деталей, прекрасно зная, что подшипники пойдут на ближайшие могучие заводы, куда мне доступа не было. Вообще-то на радио работали мастера своего дела, чьи традиции восходили к военной поре, когда из Куйбышева вещало некоторое время Московское радио. Имелся не только отличный радиодом, но и подземный бункер для Сталина, и самая мощная в СССР радиостанция имени Коминтерна. Это колоссальное радиополе на волжском склоне было видно издалека, но для прессы оно не существовало. Куйбышевскую ГЭС и заводы строили заключенные, но ни одна сторожевая вышка не попадала к нам в кадр. Только «комсомольцы-добровольцы». Все эти ограничения были предусмотрены грозным цензорским Перечнем.

В 60-е годы радио и ТВ Куйбышева курировал цензор по фамилии Чубачкин. Вот он-то и дал мне в руки Перечень, само существование которого было государственным секретом. Я узнал, что нельзя говорить про хилых призывников в армию, о спецпереселенцах, про серебристые облака, которые появляются после атомных испытаний. Толстая книжка была, страниц триста. В последующие годы она растолстела еще примерно вдвое.

Когда Никита Сергеевич летал в Америку, ему там показали большой гидравлический пресс на одном из заводов. Махина с пятиэтажный дом, усилие 70 тысяч тонн. И говорит Никита президенту США: а у нас пресс есть побольше, приезжайте. Надо ли говорить, что этот самый большой в мире пресс находился в авиакомплексе Куйбышева и мог одним движением отштамповать крупную алюминиевую конструкцию.

Город закрытый для иностранцев. И вдруг Хрущев зовет сюда Эйзенхауэра! К тому же металлургический завод, где стоял чудо-пресс, не был еще построен как следует. Паника, охватившая местное начальство, была неописуема. На секретный завод мобилизовали все, что можно. В том числе и меня. Дали мне большущую военную радиомашину, фургон зеленый с рупорами на крыше и послали агитировать строителей, чтоб быстрей работали.

И вот подъехали мы к подножию пресса, прямо в цех. Я приказал экипажу радистов поставить хорошие пластинки и запустить на полную мощность, а сам пошел изучать обстановку. После осточертевших подшипников завод-гигант даже ошеломил. Все интересно как плавится алюминий, как получаются трубы и профили. Иду по цеху, а навстречу свита с каким-то наполеончиком во главе. «Кто вы такой?» спрашивает. Говорю: так и так, от радиокомитета послан агитировать. «А почему не агитируете, почему у вас музыка играет?» «Я должен изучить обстановку, познакомиться с людьми, нельзя же сразу с колес агитировать». Возможно, я еще что-то сказал и, наверно, не очень вежливо. Мне тогда 22 года было, «правил игры» еще не понимал. Назавтра меня от этой агитмиссии освободили, поставив политически зрелого товарища.

Вскоре, как известно, Никита Сергеевич с Эйзенхауэром поссорился, и визит не состоялся. Но завод-то металлургический для печати уже открыли с перепугу, и просто так закрыть его показалось неудобно. Решили: прежде чем закрыть навеки, надо устроить большое торжество по поводу ввода в строй гиганта цветной металлургии. Срочно надо делать радиопередачу. Поручают мне, потому что никто, кроме меня, не пролез по всем цехам и не понял, не прочувствовал всю симфонию этого производства. Написал я нормальный текст с эмоциями, минут на тридцать. Цензор Чубачкин схватился за лысую голову: «Тут ведь у тебя сплошные нарушения Перечня! Я не могу это подписывать. Иди к нашей начальнице». А начальница, т.е. главный цензор области, сидевшая в главной цитадели, в здании обкома и облисполкома, прямо над бункером Сталина, разрешила-таки дать в эфир одноразово, с тем, чтобы потом про этот завод напрочь забыть. Так что я даже собственный текст не мог потом процитировать.

Цензура и авиация, цензура и космос... Это тема отдельная. Уже в Москве, в «Эстафете новостей» мы кое-что старались подать по-человечески, откомментировать прямо в эфире например, приводнение американских космонавтов, или попадание нашей ракеты в планету Венера. Я сказал что-то про мягкую посадку, а ракета, оказывается, там просто разбилась, но ТАСС, как всегда, об этом умолчал. Тут же от космического цензора замечание! Помню, уговаривал я его, что надо трудности космонавтов показывать, чтоб героика чувствовалась, нет, не положено. «Полет проходит нормально» и все дела.

6 ноября 1967 года, накануне 50-летия Советской власти, в череде юбилейных церемоний должно было состояться награждение городов Москвы и Ленинграда только что учрежденным орденом Дружбы Народов. По этому поводу директор программ ЦТ Анатолий Васильевич Богомолов, очень мне симпатичный, совсем не похожий на чиновника, собрал срочное совещание главных редакторов. Товарищ Суслов, мол, просит сделать завтра вечером большую передачу, перекличку с Ленинградом, взаимные поздравления с высокой наградой. Тов. Суслов, напомним, был вторым лицом в партии после Брежнева. Избирался депутатом от Куйбышевской области. Приходилось мне его сопровождать. И вот выполнять указание главного идеолога быть ведущим с московской стороны телемоста поручают опять-таки мне. Для цензуры написали примерный сценарий. Я как-то на автопилоте провел часовой эфир. Меня бодрил сам дух прямого эфира. Вот сейчас наступят счастливые мгновения настоящей жизни, я опять выкручусь из сложной ситуации, как было не раз... Ох, опасное состояние самоуверенности. На сей раз, как оказалось, не выкрутился. Кто знает, где упадешь в этих цирковых номерах. Назавтра начались крупные неприятности от цензуры по поводу этого простенького, вроде бы, телемоста. Оказывается, я ненароком выдал государственную тайну. Когда представитель завода ЗИЛ сказал, что в честь юбилея план перевыполнен на три, допустим, процента, я в эфире уточнил: а сколько это автомобилей? И собеседник назвал, сколько. Таким образом, враги узнали мощность нашего славного автогиганта, гнавшего грузовики в том числе и для армии. А это была страшнейшая тайна. И меня от эфира на время отстранили. Была такая мера наказания.

Особенно сложно было корреспондентам, работавшим «на паркете», в Кремле. От указаний начальства, часто идущих «враскосяк», можно было сойти с ума. Отсюда у них инсульты, инфаркты, ранние уходы из жизни. Вот один только пример. Брежнев, уже вступивший в стадию маразма, принимал в Кремле ветеранов стахановского движения. Из ЦК велели дать это зрелище в программе «Время» на три минуты. Встреча началась, камеры включились, идут какие-то неуклюжие шутки генсека, и через три минуты начальник охраны показывает нашим ребятам: закругляйтесь. Те умоляют жестами: погоди, вот сейчас будет что-то интересное. А тот человек дисциплинированный. Наступает сапогом на электрощиток наших осветителей и выдергивает все провода. Съемка прекращается, «паркетчиков» выгоняют. Назавтра Суслов говорит теленачальнику С. Лапину: что же ваши так рано закончили снимать, Леонид Ильич так тепло беседовал со стахановцами. Лапин тут же обругал главного редактора информации Летунова, и пошло-поехало... Подальше был бы замечательный журналист Юрий Александрович Летунов от этих дел подольше прожил бы.

Понятно, какой радостью для любого журналиста была возможность как-то обойти, обхитрить цензуру. Ю. Черниченко, комментатор Главной редакции пропаганды по сельскому хозяйству, сам носил свои тексты в ЦК КПСС, убеждал, «пробивал». Ведь ЦК был много выше цензуры. Я пытался следовать примеру Юрия Дмитриевича, делая передачи о всяких липовых экономических экспериментах, но вскоре понял: не тот у меня статус, что у прославленного коллеги, и перешел на передачи откровенно праздничные. Тогда ведь чуть не каждое воскресенье чередой шли профессиональные праздники. День строителя числился у нас за Юрой Мироновым. День нефтяника за Дамиром Беловым. Ну, а мне, в силу всеядности, достались в 1985 году День мелиоратора, День машиностроителя, День морского флота и День работника торговли. Осенью еще праздник: 60-летие судостроительной промышленности. Обычно я для каждого министра придумывал какую-то репортажную ситуацию. А министр-судостроитель Игорь Сергеевич Белоусов сказал по телефону: давайте сделаем интервью у меня в кабинете, тут много увидите интересного, приезжайте. Пришла за мной, как водится, «Чайка», привезла на Садовое кольцо в дом без вывески.

Кабинет министра оказался размером с волейбольную площадку, а все стены перекрыты стеллажами, на которых разместились прекрасно выполненные модели кораблей: ракетные крейсеры, подлодки, противолодочные корабли, десантные суда на подводных крыльях, на воздушной подушке... «Игорь Сергеевич, говорю, да никакая цензура этого не пропустит. У меня в Севастополе фотопленку засветили, когда я один ваш «пароход» на память щелкнул. И во Владивостоке дал клятву местному КГБ, что не поверну камеру в сторону серых этих громадин. Давайте что-нибудь из гражданской продукции».

Живой, азартный Игорь Сергеевич взял меня под локоть, подвел к стеллажу: «А вот, посмотрите-ка. Подводная лодка для изучения морей и океанов, наш советский «Наутилус», видите иллюминаторы? Специально для ученых».

Я взял модель этого «Наутилуса» в руки, повернул, прочел табличку: «Совершенно секретно», министр слегка смутился: «Ну, ладно, вот у меня свежие цветные фотографии, только что я приехал из Ленинграда, где достраивается атомный ледокол. Красиво, правда?» Говорю: «Очень красиво. Особенно вот эта пушка на носу, как у крейсера «Аврора». Вы что, в Питере новую революцию затеваете?» «Ах, да, говорит министр, это же мы испытывали артвооружение. В случае войны наш ледокол сможет за себя постоять. Может быть, в комнате отдыха проведем съемку, там уютнее?». И от этого пришлось отказаться: на стене висел огромный портрет члена Политбюро, министра обороны Устинова. Сразу было понятно, чем занимается мирное судостроительное ведомство.

В конце концов, помощники министра отыскали макет рыболовного траулера с оригинальным названием «XXIV съезд КПСС». На его фоне и решили беседовать, стали проговаривать темы. И, конечно, пришел я не с пустыми руками, набросал кое-что про историю русских корабелов, начиная с Петра I. Но чем похвастать сегодня?

Надо бы про наши заводы, про «Красное Сормово» обязательно, предложил министр. С каким энтузиазмом работают люди, вы бы видели!

Да, Игорь Сергеевич, ответил я. Но всякий раз, как оттуда новая атомная подлодка выходит, чуть не все Поволжье об этом знает. Уровень воды приходится повышать, очень уж крупная у вас продукция. Только говорить об этом нам не дают. Впрочем, два гражданских теплохода, пассажирских, сделали ведь в Сормове когда-то? «Ленин», помнится, и «Советский Союз».

Не будем об этом. Покупать речные суда за границей оказалось выгодней. По всей Волге австрийские, немецкие, чешские суда, а мы будем про эти два реликта? А можно без примеров? Просто про трудовой энтузиазм? Назовем фамилии лучших людей, они этого заслуживают.

Оно, конечно, можно, но телезрители, думаю, заинтересуются: что это за министерство такое, где его продукция?

Ладно, так и быть. Впервые расскажем: в Николаеве достраивается атомный лихтеровоз...

В рассказе об этом чуде техники министр был прекрасен. Я понял, что полдела сделано, «изюмина» есть. Даже, пожалуй, сенсация. Дело за малым рассекретить.

Отлично, Игорь Сергеевич! Только, знаете, есть у нас в Останкине две прелестные цензорши, они сказали: нельзя давать привязку какого-либо завода к вашему министерству. Отдельно про завод можно, а вместе с министерством ну никак. Сама же «оборонка» такой порядок ввела. Перезасекретились вы.

Ну, это мы сейчас решим. Белоусов стал серьезным, взял трубку аппарата спецсвязи, набрал короткий номер, почтительно поздоровался. И стал подробно обсуждать по телефону план нашего с ним предстоящего интервью. Кому он звонил? По тону было понятно: кому-то вышестоящему. Кто у нас был выше министра? Зав. отделом или секретарь ЦК КПСС. Разговор подошел к цензорской проблеме, с «привязкой» заводов: это дело решаемое? По случаю юбилея, на один раз...

Через минуту зазвонил другой аппарат с гербом на «вертушке». Звонил главный цензор страны: мол, разрешаю, так и быть! «Пусть он своим останкинским дамам позвонит», подсказал я. Белоусов эту просьбу передал тут же. Интервью мы записали и выдали в эфир без цензорских помех, министр на всякий случай сам приезжал в Останкино посмотреть нашу «готовую продукцию» в аппаратной. Только на таком уровне можно было «объехать» цензуру.

..И когда мне студенты теперь говорят, что у них в телекомпании «цензуру вводят», мне, извините, смешно. И грустно: теперь никто не хочет снимать на металлургическом заводе или даже на ракетном, космос тоже не привлекает молодых. Теперь все можно, цензуры нет. Но почему-то, если раньше требовалась только победная, позитивная информация, теперь с моих студентов требуют исключительно «чернуху». Может, это какая-то «цензура наоборот»?

в начало

 

НЕ ЦЕНЗУРА, А ПОЛИТКОНТРОЛЬ БЫЛ, ЕСТЬ И БУДЕТ ВО ВЕКИ ВЕКОВ

 

Мы говорили о настоящей цензуре специальном государственном органе, существовавшем в СССР под названием Главлит. Теперь цензура запрещена. Статья 3 Закона о СМИ так и называется «недопустимость цензуры», т.е. какого-либо требования со стороны о предварительном согласовании публикаций.

Слово «цензура» часто употребляется и в переносном смысле, имеется в виду внутренний контроль в СМИ. Вот он-то был, есть, будет и должен быть. Все дело в том, какой контроль и ради чего. В России журналисты имеют замечательное право отказаться от «отредактированного» материала, противоречащего их совести. Но законы не защищают их от последствий такого отказа...

Что-то вписать в текст передачи, что-то выбросить это на самом деле не цензура, а редакционная политика. Один из моих старших коллег рассказывал, как в годы войны редактировал выступления видных людей у микрофона Всесоюзного радио. Пришел, например, выступать Алексей Толстой. Предъявил, как положено, текст. «А я ему, говорит старший коллега, дописываю в конце здравицу в адрес великого вождя Сталина. Без этого было никак нельзя». Толстой выразил неудовольствие, но текст в эфире читает. Тогда ведь магнитной записи не было, только прямой эфир. Он читает, а ветеран эфира руку на ключе держит. Ключ вроде выключателя, пружинный такой. Прочел, значит, Алексей Толстой свой литературный текст с дописанной фразой про Сталина и без паузы сказал: «Ну это черт знает что такое!» А ключ-то был вовремя выключен редактором, и, надо полагать, Толстой это видел, иначе бы не позволил себе чертыхаться в адрес вождя и своего редактора соавтора.

Недостаточность внешней цензуры Главлита партийные вожди осознали после «пражской весны» 1968 года. В Праге свободу слова задавили танками, и вскоре было принято специальное постановление, опубликованное не так давно в замечательной книге «История советской политической цензуры». Советую всем почитать, хотя тираж, конечно, маловат всего две тысячи бесценных, на мой взгляд, книжек. Стало быть, 7 января 1969 года в совсекретном документе ЦК нашей родной и единственной партии возложил личную ответственность на руководителей СМИ за любую крамолу, указав, что не надо ссылаться на Главлит, что государственная цензура не может отвечать за сам дух публикаций, за смещение классовых критериев.

В то время была у нас передача про женщин, про некий идеал в рамках «Пресс-центра» 4-й программы. И сказал писатель-публицист Леонид Жуховицкий, что для него идеалом женщины является Марина Цветаева. Наша передача записывалась на видео. Но монтировать запись тогда еще не научились. И в эфире вместо слов «Марина Цветаева» раздался какой-то хрип и скрежет. Так убирали «крамолу». Назавтра я ехал на заднем сиденье черной «Волги», где рядом с шофером (ну как же, и Брежнев ездил рядом с шофером!) восседала редакторша, давшая указание «убрать» Марину Цветаеву. Я говорю ей «Ж.П., а чем не угодила вам Цветаева?». Она «Мы же не хотим, чтобы завтра народ кинулся в библиотеки за ее книгами». Я на голубом глазу, мол, что вы, Ж.П., кто же нас смотрит, мы 4-й канал, программа для узкого круга, так уж и бросятся. Тогда она развернулась ко мне с переднего сиденья всем нехилым корпусом и сказала: «Если бы это вышло в эфир, нашего главного редактора сняли бы с работы». Я оценил этот акт высокого доверия. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы снимали моего главного, Вилена Егорова.

Впрочем, передачу вскоре закрыли совсем. Гендиректор ЦТ Петр Ильич Шабанов спросил меня, а почему это в моей передаче нет рабочих и крестьян, а только одни журналисты «Порочная идея».

Вскоре после упомянутого постановления о личной ответственности начальства у нас в Останкине появились внутренние цензоры, политконтролеры. Встречаю как-то в коридоре комментатора Юрия Миронова. Он по первой профессии инженер-строитель, пытался решать в эфире какие-то проблемы во имя «социализма с человеческим лицом», а потом, набив синяков и шишек на этом поприще, стал вдохновенным певцом стройки БАМа, уезжал туда из Москвы регулярно. Там, говорил, воздух чище, люди лучше и правды больше. И вот идет по останкинскому коридору, явно огорченный. В чем дело? «Да вот, какая-то сволочь с 10-го этажа сказала, что у меня дегероизация, снижение образа строителей и еще черт знает что. Иду на мехмонтаж».

Мехмонтаж это, в общем, неприятность. Это буквально вырезка из рулона двухдюймовой ленты «крамольного» эпизода. После этой операции огромный дорогой рулон считается бракованным.

Иногда политконтролеры перехватывали «крамолу» в самый последний момент, когда передача уже прошла по системе «Орбита» на Дальний Восток и Сибирь. Политобозревателю Льву Вознесенскому позвонили: «У вас там сказано, что на сибирских нефтепромыслах плохо с мясом, в кадре импортные автобусы едут по каким-то колдобинам. Уберите, не надо это на Москву давать». Уже поздно было нести рулоны в каморку мехмонтажа. Для любителей техники могу рассказать, как наши видеоинженеры выходили из подобных ситуаций.

При выдаче передач в эфир полагалось работать «с двух постов», работали сразу два громадных видеомагнитофона «Кадр». Забарахлит один аппарат можно сразу переключиться на другой, зрители даже не заметят легкого сбоя. И вот в передаче Вознесенского, в том варианте, который пошел на Европу, второй рулон отмотали на 10 минут, пропустив эпизод с мясом и с «Икарусами» на колдобинах. Передача пошла в эфир без технического дублирования, без страховки. Как только подошли к «нежелательному» эпизоду переключились на второй видеомагнитофон, с отмотанной пленкой. Сократили Вознесенского буквально на ходу.

А что делалось в прямом эфире! Проходят, скажем, колонны спортсменов на международных студенческих играх в Лужниках. Идет Испания, Израиль, Италия. Отношения с Израилем скверные, велено его не упоминать. Одна из телекамер берет делегацию Испании, сопровождает ее, поворачивается слева направо. А вторая уже нацелилась на Италию. Легкое переключение и нет никакого Израиля, зритель видит происходящее собственными глазами. Прямой эфир, чистая правда!

Раньше требовали показывать в эфире только «образцово-выдающихся» людей. Сейчас требования другие. Никакого социального опыта в новой исторической ситуации, никаких новых машин, никаких достижений – это реклама, «джинса». Никаких седовласых ведущих как наследия коммунистического режима. В Китае было что-то похожее при попытке устранить старое поколение вождей руками хунвейбинов. Распалась связь времен. Чувствуется чья-то руководящая воля. А цензуры, конечно же, нет.

Были и есть, однако, редакторы. Журналисты не пишущие, но вычеркивающие. Так было, есть и будет, и не только у нас! Мой наставник и предшественник на кафедре Энвер Багиров привел в книге «Телевидение – XX век» цитату из итальянского журнала о том, как там редактировали телепередачи. «Работу начинает чиновник с красным карандашом. Он боится всего на свете. Он вычеркивает не только то, что не нравится ему, но и то, что может не понравиться начальству. После него к работе приступает чиновник с синим карандашом. Некоторые вычеркивания он санкционирует, другие снимает. Его положение проще, ведь на мнение своего подчиненного ему наплевать. Наконец, на сцену выступает чиновник с черным карандашом – само олицетворение рока. Он окончательно утверждает часть вычеркиваний, посмеиваясь над остальными». В СССР вычеркивания младшего редактора уже никто не восстанавливал...

В середине 70-х я помогал режиссеру Анатолию Монастыреву и сценаристу Галине Шерговой делать первый в стране портретный видеофильм о знаменитом летчике Громове. Техника еще не дошла до мехмонтажа, и когда младшие и средние редакторы требовали нашей крови, крупных вырезок из фильма – Монастырев обещал: «Хорошо, я соберу все замечания и потом перемонтирую фильм. Вот посмотрит председатель Гостелерадио...». Лапин посмотрел, наплевал на мнения своих подчиненных и велел выдать фильм в эфир.

Раз в неделю у зампреда Мамедова собирались так называемые «большие летучки». Там объявлялись последние требования к режиссерам и журналистам. Например, тогда же, в середине 70-х, было запрещено брать интервью у рабочих и мастеров прямо в цехе, на рабочих местах. Не отрывать, значит, людей от выполнения и перевыполнения планов. Пусть работают. А в жизни, конечно, случались перебои, перекуры но показывать надо было только самоотверженный труд! Где же поговорить с рабочим человеком? Стали беседовать дома, в квартирах, но поступил новый окрик: никаких сервантов с посудой, никаких ковров пропаганда мещанства! На фоне книжных шкафов давайте. Рост, значит, интеллекта у рабочих. Ну, хорошо, не у всех же шкафы с книгами. И стали мы выдумывать разговоры на рыбалке, на охоте, в поле за ловлей кузнечиков с детьми и т.д.

Мамедов объявлял на летучках, кого из литераторов, философов и других ученых отныне «не рекомендуется» приглашать для участия в передачах. Этот черный список пополнялся чуть не каждую неделю. Потом выступал обозреватель, рядовой редактор или комментатор. Нас освобождали на неделю от основной работы для подготовки такого обзора. Грозный зампред мог спросить о чем угодно. Легче было получасовую передачу изготовить, чем на этот обзор идти. За длинным столом сидели все главные редакторы и политконтролеры с 10-го, начальственного этажа.

Мой хороший приятель Саша Забаркин был в числе этих контролеров, курировал литдраму, музыку, юмор. Вроде бы против совести не шел. Однажды он рассказал: «Пришлось сделать вырезку из смешной передачи. Летят гуси-лебеди, молодой гусь спрашивает: а почему у нас все время один и тот же вожак? А опытный гусь отвечает: у него, у вожака, есть карта, он знает, куда лететь. Камера дает панораму лебединой стаи и мы видим, что во главе этого клина шагает мужик с папкой под мышкой...». Саша усмотрел намек на Брежнева и юмор окоротил.

Цензура? Да Господь с вами. Нормальная редакционная политика. Нормальная – для тоталитарного режима с несменяемостью лидера вплоть до могилы у Кремлевской стены.

По своим сегодняшним студентам вижу: многие покорно следуют всем правилам, заведенным в телекомпании, искренне разделяя их. «Вот приобретем имя и тогда будем иметь право сказать свое слово». Правила нынче не менее жесткие, чем в старые времена. Но пусть об этом напишет тот, кто работает в эфире сегодня. Если не боится, понятное дело, лишиться работы.

в начало

 

МОНТАЖ СТРАШНАЯ СИЛА!

(Заметки телевизионного Мафусаила)

 

Долго не мог успокоиться один мой приятель-журналист, увидав себя в эфире ТВ. «Из меня сделали идиота! Вырезали то, что я говорил по существу, я их всех развеселил в ток-шоу, начался живой разговор, а я время от времени вскакивал и потрясал кулаками!». «Но ведь действительно вскакивал?» – спрашиваю. «– Ну да, но это было вырвано из контекста!». Подумаешь, бином Ньютона. Когда еще не было видеозаписи, на киношников подал в суд отставной генерал. Его сняли жующим в каком-то кафе, и это жевание вставили в сентиментальную историю официантки. Она душу свою нараспашку – а он жует. Она уже раза два влюбилась и рассталась – а он все жует.

Или чернокожие гости Москвы пожаловались. Шли они себе по Тверской, а их – раз! – и смонтировали с девочками, ждущими платных приключений. Все, как Дзига Вертов учил. Цитирую:

«Ты идешь по улице Чикаго сегодня, в 1923 году, но я заставляю тебя поклониться т. Володарскому, который в 1918 году идет по улице Петрограда, и он отвечает тебе на поклон».

Так что ежели вас смонтировали кланяющимся или, наоборот, потрясающим кулаками совсем не в тот адрес, как вы хотели, не удивляйтесь и не возмущайтесь: вы знали, на что шли, отдавая себя в руки волшебников монтажа.

В лучшем случае вас запишут на видео часа на полтора, а потом возьмут одну фразу, вырванную из контекста. Вот позвали меня записаться для передачи «Газетный дождь» (ТВЦ). Зная формат программы, коротко отвечаю на первый вопрос: «А кто такие эти телекритики, чтобы судить о наших программах?». Есть десяток критиков, к которым прислушиваются и которых уважают в Останкине – это признанный общественный контроль ТВ. И есть сотни других, ни на что более не годных, как ругать телевизор – дело беспроигрышное. И тут редактор «Газетного дождя» Елена Озрина задает вопрос: «Вот вы готовите журналистов для ТВ, а не кажется ли вам, что работать журналистом может лишь тот, кто прошел все останкинские коридоры на подсобной работе – помрежем, администратором?». Отвечаю: «А что же вы пригласили ведущими своей передачи газетчиков – Толю Макарова, Валеру Выжутовича? Газетчики, выходит, умнее «чистых» телевизионщиков, прошедших все ваши коридоры?»

Естественно, эта моя мелкая гадость в адрес ТВ в эфир не попала. Но позвонили из другой передачи – «Процесс» – и попросили выступить с гадостью более масштабной. Поддержать Александра Гордона, который в полемике с Владимиром Соловьевым предлагает... закрыть ТВ! Понимаю, что это игра, соглашаюсь. Сразу скажу: отнеслись ко мне – по меркам этой передачи – довольно корректно. Спросил, правда, Соловьев о возрасте, а потом даже старым хреном не назвал, а всего лишь Мафусаилом. Этот библейский персонаж, как известно, отличался долголетием, прожил 969 лет. «Процесса» в эфире уже нет, ведущие разошлись по разным каналам, и я никому не принесу убытка, давая здесь расшифровку части этой программы, посвященной ТВ. Во-первых, это просто интересно, а во-вторых, немного приоткрывает тайны и принципы монтажного “обрезания”».

Безусловно, сокращать записанное необходимо, но вопрос – как? Для этого, помимо квалификации, нужно обладать кое-какими нравственными принципами. Брала у меня как-то лихая первокурсница интервью для учебной газеты. Велел ей принести текст на визу. Ну, поскольку дело было в рамках факультета – принесла. А не то быть бы вселенскому позору! Надо сказать, папа девушки делал когда-то фильм под названием «Взятка». И вот она всем среди прочего задавала вопрос: брали ли вы взятки? Я ответил: да, брал. Выпускники преподнесли мне к шестидесятилетию бутыль коньяка, похожего на самогон. В тексте осталось: да, брал. И – следующий вопрос! На мое возмущение студентка возмутилась еще больше: нельзя давать все подряд, и кому нужны эти ваши детали, главное, что брал! Дьявол, известное дело, прячется именно в деталях...

Итак, передо мной полная видеозапись «Процесса» – то, что было в студии, более часа. И эфирный вариант на 40 минут вместе с рекламой. Курсивом выделен текст, вымаранный при монтаже.

«Голос с неба» (режиссер из динамиков громкой связи): Добрый вечер! В эфире «Процесс» и ведущие программы Александр Гордон и Владимир Соловьев. Здравствуйте, господа ведущие!

Диктор (на фоне архивных видеокадров, показывающих Гагарина и Останкино): Появление в конце 60-х годов телевидения по открывающимся перспективам и возможностям сравнивали разве что с полетом человека в космос. В России дискуссии о роли и месте ТВ в общественной жизни становятся все острее и острее. Способно ли оно полностью заменить другие источники информации и просвещения, необходимо ли существование независимых от государства телевизионных каналов, действительно ли ТВ больше благо, чем зло? И вообще, какое ТВ лучше если, конечно, такого рода сравнение уместно: нынешнее, с информационными войнами и компроматами, или то, каким оно было каких-то лет десять назад?

Режиссер: Владимир Соловьев считает, что минусы современного ТВ очевидны, однако отказываться от него было бы непозволительной роскошью. Александр Гордон убежден, что без ТВ наша жизнь была бы богаче и лучше. Время выступления свидетелей строго ограничено, в студии работают контактные телефоны. Приглашается первый свидетель: профессор, доктор искусствоведения, телекритик Анри Суренович Вартанов. Свидетель считает, что коммерциализация ТВ подменила гласность и свободу слова полной вседозволенностью и безвкусицей.

Соловьев: Уважаемый г-н свидетель, скажите, пожалуйста: аналогичные явления происходят только в ТВ, или мы видим, как гидра безвкусицы проникает во все другие области нашей жизни и искусства?

Вартанов: Гидра та, которую вы назвали, проникает во все формы массовой культуры. Но от того, что она проникает, допустим, в кинематограф или в поп-музыку, вред гораздо меньший, чем в ТВ, потому что ТВ это вселенная. Особенно в нашей стране, где все остальные формы досуга поглощены телевидением, она, эта гидра, стала просто убийственной.

Соловьев: А кто в этом виноват?

Вартанов: Виновато не ТВ как средство, а виноваты те люди я и к вам могу обратить этот упрек, которые делают ТВ, которые с помощью ТВ делают деньги и превратили его в фактор рыночных отношений.

Соловьев: Вы, как я понимаю, критик? Вы получаете деньги за свою работу? И в этом нет ничего плохого!

Вартанов: Но я имею какие-то идеалы, которые должны бы иметь и люди ТВ, которые считают себя творческими.

Соловьев: Скажите, какое отсутствие идеалов вы наблюдаете у организаторов трансляции Олимпийских игр? Чем вам так не нравится наблюдать наших девушек чемпионок в синхронном плавании? Где здесь безвкусица и где признаки коммерциализации?

Вартанов: Спорт вроде бы благополучен, но посмотрите, что стало с самыми популярными видами: футбол, хоккей, фигурное катание...

Соловьев: И в этом ТВ виновато?!

Вартанов: ТВ формирует в том числе и отношение нации к целым видам спорта. Тяжелая атлетика была, казалось бы, нетелегеничным видом спорта, но все смотрели.

Соловьев: Простите, не относится ли ваше выступление к столь справедливой фразе, что раньше и трава была зеленее, и небо голубее, потому что лет 20 назад как телевизор ни включишь нечего смотреть!

Вартанов: Смотреть было меньше чего. Но мы говорим не о том. Вы решили отыграться на спорте. Соловьев: Спорт прекрасен!

Вартанов: Но посмотрите, в каком положении сегодня телевизионный спорт.

Соловьев: У нас есть канал футбола, благодаря которому только и покупают НТВ-плюс, есть Евроспорт, который, к счастью, теперь показывают.

Вартанов: Если в мире действительно произошло такое деление, что есть общенациональные каналы, общедоступные, а кроме того, есть специальные каналы у нас, к сожалению, хоть это формально и существует вы знаете количество подписчиков на НТВ-плюс. Ничтожное количество. Соловьев: Это же возможно.

Вартанов: Мы живем в стране, которая имеет определенные возможности, и мы должны думать о стране.

Соловьев: Ничто не мешает стране накопить денег и пойти купить себе «тарелку». Потому что есть проблемы и купить просто телевизор, он тоже стоит денег.

Вартанов: Конечно же, ТВ расширяется: больше каналов, больше возможностей. Тем не менее, качество и духовное...

Соловьев: Каких каналов?

Вартанов: Всех!

Соловьев: По сравнению с чем? Раньше у нас были глубоко бездуховные партийные съезды. Раньше были передачи, которые ты смотрел и думал: а что у нас между строк? А теперь кто у нас умер? Ну что вы, право. ТВ всегда было у нас одиозным и ангажированным.

Вартанов: Нет теперь телевизионного театра, нет трансляции и интерпретации серьезной музыки.

Соловьев: Может быть, давно никто не умирал из больших руководителей? Извините за некоторую циничность.

Вартанов: А что делается в игровом ТВ! Эти все менты бесконечные. Я уверен, что вы их не смотрите.

Соловьев: Да нет, я даже иногда в них снимаюсь. ТВ это отражение нашей жизни. Мы такими стали.

Вартанов: Мы деградируем?

Соловьев: Мы становимся иными.

(Еще несколько фраз о фильмах Сокурова, Колосова и рекламная пауза. Как видим, сокращение произведено в том месте, где ведущий терпел явное поражение как в логике, так и в своем высокомерном отношении к возможностям рядового человека купить спутниковую «тарелку».)

«Голос с неба»: Владимир Рыжков, депутат Госдумы, свидетель со стороны г-на Соловьева. Его точка зрения понятна.

Гордон: Уважаемый свидетель, ответьте, зачем нам нужно ТВ?

(На примерах катастрофы «Курска» и угонов самолетов Рыжков доказывает: ТВ нужно, чтобы защищать общество перед лицом коррумпированной власти, преступников, недобросовестного капитала.)

Гордон: Информационное вещание на ТВ занимает 1015% общего времени.

Рыжков: И это уже оправдывает существование ТВ.

Гордон: Хорошо, делаю поправку к своему предложению: объявим мораторий на три года, но включаем ТВ в случае катастроф, если у нас угоняют самолеты или топят лодки.

Рыжков: Кроме того, ТВ это огромный культурный феномен. Без ТВ как бы увидел житель сибирской глубинки фильмы Антониони, Феллини, Сокурова, Германа?

Гордон: Может быть, без ТВ люди пойдут друг к другу в гости, в кинотеатры?

Соловьев: Когда Останкинская телебашня загорелась, народ книги бросился покупать. Вы думаете, они в очередь за Диккенсом выстроились, за Львом Толстым? Нет! Они Маринину скупили, а также много амурных романов чтобы слеза вот такая!

Гордон: Вот, кстати, статистика, как чувствовали себя люди, когда башня сгорела. 32% сказали: беспокойство; 29% лишение чего-то важного; 17% раздражение; 12% страх. Это абсолютная картина ломки, если поговорить с любым врачом-наркологом. Ломки от наркотической зависимости.

(Тут началась легкая перебранка ведущих в их обычном стиле, причем круглый, коротко стриженый Соловьев походил на Кота Бегемота, а длинный Гордон на другого булгаковского гаера Коровьева. Брошенный ими Рыжков потихоньку покинул трибуну. «Голос с неба» объявил видеовыступление президента Академии Российского ТВ Владимира Познера. При монтаже оно было полностью выброшено.)

Познер: На мой взгляд, роль ТВ постоянна. ТВ всегда должно делать одно и то же: информировать, просвещать и развлекать. И от того, насколько эти задачи выполняются, можно говорить, каково само ТВ. Если вместо информации оно занимается агитацией и пропагандой, если вместо просвещения наоборот, занижает или притупляет уровень понимания населения, вместо развлечения обращается к самым низменным инстинктам тогда ТВ не выполняет ни одной своей задачи. И тут каждый человек должен посмотреть на экран, на тот или иной или третий канал и решить, выполняет ТВ свои функции или нет.

Гордон: Я, кстати, три года назад подал записку одному высокому телевизионному деятелю с тем же предложением: ТВ должно информировать, просвещать, развлекать и еще провоцировать на активную гражданскую позицию, которая выгодна...

Соловьев (перебивая): Это ваша фамилия Лесин? Это вам поручено создать позитивный образ России?

«Голос с неба»: Приглашается Георгий Владимирович Кузнецов. Он представляет кузницу телевизионных кадров страны. Заведующий кафедрой ТВ и радио факультета журналистики МГУ. Свидетель убежден, что наше ТВ сегодня повторяет ошибки американского ТВ тридцатилетней давности. На экране только негатив, страх, секс и в этом состав преступления перед собственным народом.

Кузнецов: Совершенно верно. Есть такая книжка «ТВ по-американски», ее журналист Григорий Оганов написал про американское ТВ 70-х годов. Один к одному наш телевизор!

Соловьев: Может быть, потому, что наша жизнь настолько теперь ближе к американской, чем дальше от советской, какой она была?

Кузнецов: Но в Америке с тех пор появился круглосуточный информационный канал Си-эн-эн, с тех пор чернуха и порнуха у них ушли на платные кабельные каналы, а мы, как развеселившиеся подростки, которым дали свободу. Если раньше показывали передовиков производства – слесарей и доярок, которые покорно голосуют «за», то сейчас – проституток и бомжей.

Соловьев: Но при этом ТВ приняло хартию, где накладывает на себя добровольные ограничения.

Кузнецов: Большое спасибо за подсказку. В хартии, перед ее принятием, была сделана вымарка, очень существенная. По проекту хартии, по примеру западных кодексов, запрещалось работникам ТВ принимать подарки, подношения, деньги за включение или невключение в эфир того или иного деятеля, сюжета. Это правило оказалось для нас неприемлемым.

Гордон: Как же без «джинсы»?

Кузнецов: Без «джинсы» никак нельзя. Посмотрите, сколько хороших машин стоит возле здания телецентра.

Гордон: Припарковаться нельзя!

Кузнецов: На одну зарплату это ж не купишь, правда?

Соловьев: Ну почему, если зарплата как у Ларри Кинга, то можно не одну машину купить.

Кузнецов: Я не вижу здесь Ларри Кинга.

Соловьев: Посмотрите внимательней – правда, я не ношу подтяжек. Теперь, если говорить о качестве ТВ. Вам не кажется, что вы требуете, чтобы общество приняло ТВ, которое ему несвойственно? Если сейчас мы соответствуем Америке 70-х годов, то пройдет 30 лет, и у нас появится свое информационное ТВ и все прочее В чем проблема?

Кузнецов: Мы-то пожили, детей жалко. Когда юный человек видит на экране, что можно с мамой обсуждать «а давай мы папу выгоним» – он забывает заповедь «чти отца свое­го». Когда он видит человека под маской, который совершает преступления, он думает, что это можно, или – ах, какой мерзавец, я-то лучше...

Соловьев: Вы какого года рождения?

Кузнецов: 1938-го.

Соловьев: Если я правильно помню, то старое ТВ, к которому вы апеллируете, давало образ Павлика Морозова, который тоже чтил своего отца не ахти как. Поэтому, извините, ссылка не очень корректна.

Кузнецов: Оба хуже, вот что я бы сказал.

(Еще минуты три мы пикировались таким же образом, и ведущий решил подвести итог)

Соловьев: Так вы, уважаемый господин свидетель, в соответствии с точкой зрения Александра Гарьевича предлагаете ТВ закрыть, или всего лишь, как любой нормальный человек, говорите: «больше товаров, хороших и разных»?

Кузнецов: То, что предлагал Маяковский применительно к США: «Я б Америку закрыл, слегка почистил, а потом опять открыл – вторично».

Соловьев: А кто будет закрывать и чистить?

Кузнецов: Нужны люди, которые хотя бы знают, что ТВ появилось не в конце 60-х, как сказано в начале вашей передачи, а как раз в 1938 году, на Шаболовке. Малострочное ТВ в 1931 году началось, хотя бы это надо знать.

Соловьев: Давайте сейчас выберем кучу мафусаилов, и осуществится мечта Александра Гарьевича о выключении ТВ. Молодежь скажет: это не Эм-ти-ви – спасибо! А это не спортканал – спасибо! И что мы получим на экране – мафусаилов, рассказывающих мафусаиловскую правду. Кому? Таким же мафусаилам!

Кузнецов: В Германии, в Великобритании есть общественные советы ТВ, то есть люди, которые пользуются авторитетом и у расшалившихся подростков, и у мафусаилов. Неужели мы в России не найдем два десятка таких людей?

Соловьев: Найдем. Но они не смогут закрыть и почистить, а только посоветовать, порекомендовать.

Кузнецов: Плюс введение абонентной платы – чтобы мы все были хозяевами ТВ, а проклятый рейтинг перестал диктовать свои условия.

Соловьев: С этим я согласен. Больше каналов хороших и разных! Благодарю вас, г-н свидетель.

Гордон: Стыдливая попытка наших властей откупиться от того, что ТВ должно просвещать, канал «Культура» как индульгенция всем остальным каналам: ребята, если есть «духовка» какая, скидывайте на «Культуру». Там ни бабок, ничего. А если «половуха» у себя показывайте.

«Голос с неба»: Актер и продюсер Леонид Ярмольник. Он сам заявит свою позицию.

(Перед Ярмольником ведущие были почтительны, даже заискивали. Но это не помешало варварски обойтись с его текстом при монтаже. Позиция Ярмольника была далека от игры, в которую мы вовлеклись, он всерьез рассуждал о плюсах и минусах вчерашнего и сегодняшнего ТВ. В конце программы, после выступлений «массовки», он вторично взял слово. Объединяю здесь оба его текста, по-прежнему выделяя курсивом то, что не попало в эфир.)

Ярмольник: По чистоте 10 лет назад ТВ было лучше. Оно было моральным, просветительным, оно приносило радость. Не надо спорить про спорт, про Доренко, можно спорить про вашу программу, про «Глас народа» и все ток-шоу, которые сбиваются на диалог о том, как нам жить лучше, права или не права Дума или правительство. Эти разговоры ни к чему не приводят, эти передачи давно никто не смотрит. Нужно быть честнее по отношению к своей профессии. Сегодня, поскольку много каналов, стало людей очень много на ТВ, и не все понимают, где они работают и какая ответственность на них лежит.

(Легкая перебранка ведущих: Гордон просит Ярмольника показать мимический этюд «Цыпленок-табака», Соловьев подначивает, мол, Леня хороший актер, не то что Александр Гарьевич. После «массовки», в которой были весьма уважаемые Анатолий Агамиров, Ольга Кучкина, Леонид Павлючик, Даниил Дондурей и молодые журналисты региональных телекомпаний, Ярмольник продолжил свою речь.)

Ярмольник: Многое сегодня переговорили. Я все-таки хочу понять всех и себя. И думаю, что за последние 15 лет просто извратили слово «свобода», просто задохнулись от него, превратив его в понятие «распущенность». ТВ позволяет себе в любой программе сообщать нам истину в последней инстанции, ни в чем не сомневаясь. Я думаю, это очень большой грех и преступление. Вот говорили сегодня об истории ТВ. Чем телеэкран привлек внимание, помимо того, что он светился? Кино, сцена, музыка, живопись, литература, спорт, медицина... То есть ТВ это такой невероятный вселенский паразит, который за счет интереса человечества к тем областям (а я не все перечислил), показывая их в доступной форме, пользуется вниманием многомиллионной аудитории, дико напичкав все это невероятно выгодной рекламой. Без рекламы жить нельзя, но все зависит от доз. Поэтому мне бы хотелось пожелать ТВ вести себя скромнее. Безусловно, здесь ответственность лежит на руководителях каналов. Что касается региональных телепрограмм мне ни разу не повезло посмотреть хоть что-нибудь хорошее, и, конечно, виноваты в этом OPT, РTP и НТВ: если бы качество продукции, которую они выпускают, было высоким, то региональное ТВ никто бы не смотрел. А поскольку из Москвы идет качество низкое, то люди смотрят что-то свое. Дайте договорить, раз уж я пришел, потом подрежете. Уж послушайте меня, я готовился. Есть такая мысль у Салтыкова-Щедрина: они сидели день и сидели ночь, и еще день, и еще ночь, и все думали, как их неприбыльное дело сделать прибыльным, ничего в нем не меняя, Я думаю, мы сегодня занимаемся тем же самым.

(Монологи ведущих, оставшихся на своих позициях, завершают передачу. Итоги интерактивного голосования: за Гордона 17390 позвонивших во время эфира, за Соловьева 17280.

«Голос с неба» объявил: Напоминаем, что точка зрения, которую отстаивает в нашей программе г-н Гордон, не всегда совпадает с его гражданской позицией. Но до эфира эта фраза не дошла позицию Гордона подкорректировали монтажом.)

Я не против монтажа. Ну, убрали неловкость с датами начала вещания и правильно сделали. Ну, выкинули неловкую фразу про руководителя канала («Эрнст получает оргазм от слова «рейтинг» как ему легко жить»), на то и монтаж. Ярмольник, конечно, подвел хозяев передачи его позвали хвалить ТВ, а он взял и сказал правду. Это уже не оговорка. Это позиция личности. И когда монтажом эту позицию искажают подтверждается истинность «вырезанных», «крамольных» фраз актера: «мне бы хотелось пожелать ТВ вести себя скромнее». Не так бесцеремонно, господа!

в начало

 

БРИЛЬЯНТ В ПОЛ-ЯЙЦА, ИЛИ КОМПЛЕКС ПОЛНОЦЕННОСТИ

 

Заставка. Голубые бабочки во весь экран. И она мне тоже кажется бабочкой-однодневкой, которых столько порхало на экране в последние годы. Откуда они берутся и куда потом деваются?

Она – ведущая передачи. Тот, кто определил ее на эту роль, наверняка очаровался высоким ростом, исключительной фигурой, достоинства которой неизменно подчеркиваются обтягивающей одеждой и высокими остроносыми сапогами. Что и говорить – зрелище! Если бы только рот не открывала. Вспоминается анекдот: «Ты не пой, ты ходи туда, ходи сюда...».

Если бы дело было в манерах, речи, самооценке, выбранной роли и цели появления на экране данной конкретной девицы – писать о ней, а тем более цитировать ее тексты не стоило бы. Но перед нами, увы, явление. Она всего лишь частный случай. Так сказать, персонификация, то бишь олицетворение. Со своим жизнерадостным говорком слегка через губу, с провинциальным напором, который не слишком обременен интеллектом. Таких девушек обычно привозят в жены с южных курортов нашей Родины, и они прекрасно осваиваются в столице.

Вечер, 18.30, и опять на экране она. Каждый день с понедельника по пятницу на канале ТВС.

Добрый вечер всем! С вами программа «Высший свет». Мы находимся на настоящем брильянтовом балу. К сожалению, или к радости, наверно, все-таки к радости, в Москве каждый день происходит какая-нибудь брильянтовая вечеринка, но сегодня особенная, потому что в Москву привезли настоящий черный брильянт. Сегодня все в черном, я тоже оделась в черное, потому что, ну, как бы тема обязывает. (Камера панорамирует от смелого декольте к высоким сапогам ведущей.)

Да что же это за магия такая у телетехники? Почему человек, регулярно появляющийся в рамке телевизора, вызывает излишние восторги у населения и необыкновенно вырастает в своих собственных глазах? Как говорят, «крыша едет». Вроде ты уже являешься духовной ценностью, народным достоянием.

Делать жизнь с кого... Не с товарища Дзержинского. А с тех успешных, у кого брильянты и поклонники. «Красивая и смелая дорогу перешла». Может, так и надо?

Рядом с ведущей девушка пониже, до шеи нашей героини достает, но декольте тоже смелое, и платье держится на золотых каких-то подвесках. Субтитр: «Ольга, бизнесвумен». Она не в черном, у нее платье цвета морской волны. Уверена в себе и тоже хороша.

Да, он действительно черного цвета и действительно самый большой в мире черный брильянт. 88 карат весом. Я могу вас пригласить посмотреть на него, потому что описывать его просто невозможно.

Ведущая: Я предлагаю следовать за Ольгой, специалисту (так!) по пиару, я бы сказала, по черному пиару, поскольку сегодня все у нас черное.

(Двух дам встречает лицо арабской национальности, вице-президент ювелирной компании, вдалеке в дверном проеме видна стеклянная пирамида, внутри которой черное пятнышко.).

Ведущая (в полном восторге): Когда-то он был вывезен из России. 82 года назад он был вывезен из России. Это потрясающе, что я могу сказать.

Такая же смелая девушка пришла когда-то ко мне на кафедру вместе со своей мамой. Перед тем в «Московском комсомольце» напечатали, что Татьяна Миткова будет у нас преподавать. Так вот, девушка и мама хотели учиться у Митковой. Я был в затруднении, поскольку Татьяна после этого пиара ни разу не появлялась, было недосуг ей. Отправил смелую девушку с мамой по своим старым останкинским связям. Стала она неплохой репортершей, а потом даже засветилась как ведущая программы «Время». Сперва с подобранными волосами, потом с распущенными. А взгляд был стальной, холодный. Видимо, в деда-разведчика. «Теплота и дружелюбие», – предписывает западный учебник. Ну, мы-то идем своим путем, мы-то возвышаемся над собственным населением. Сгинула куда-то моя протеже. Чем выше заберешься, тем больнее падать.

Переводчица лица арабской национальности: Обычно мы не вывозим черный брильянт, это случается очень редко, и если мы его вывозим, это значит, событие, на которое он едет, очень важное и очень значимое для нас. И период времени весьма ограничен. Всего лишь шесть раз брильянт выезжал на показы, вот сейчас седьмой раз, когда брильянт покидает то место, где он хранится.

Ведущая: Он находится в Лионе, если я не ошибаюсь, или в Париже? Но мне кажется, что это достояние нашего государства.

Красивая и смелая, похвален ваш патриотизм. Вы поскребли коготками по стеклянной пирамиде, а оператор так и не показал толком черное чудо, оно осталось похожим на улитку без всяких граней. Но узнать бы, за каким делом, за какой нуждой брильянт приехал в Москву? Дело, видать, важное, но вам было не до него. Вы себя демонстрировали.

Была когда-то на канале ТВ-6 передача «Те, кто». Ведущая Соловьева (Солодихина), ее партнер Фадеев. Поначалу было очень мило, умник и умница с неподдельным интересом расспрашивали гостей студии. А потом с ними что-то случилось. Их перестали интересовать гости. Они любовались сами собой, перебрасывались репликами с претензией на остроумие, потом как бы невзначай замечали пришедшего. Что им академик и герой, мореплаватель и плотник. Они были самодостаточны. А ведь это смерть для журналиста. Помните тот утробный звук, с которым в одной телеигре участник-неудачник проваливается в преисподнюю? Где они, те, кто?

Бизнесвумен: Страховая стоимость этого брильянта 37 миллионов американских долларов.

Ведущая: Я хочу сказать, что этот брильянт стоит дороже, чем все, что одето на нас. Вот эти Олины подвески, сапфиры, которые одеты на Татьяне, которая помогает нам с языком, и даже амуниция автоматчиков, которые надежно охраняют брильянт.. Мерси боку, вэлком! (к лицу арабской национальности). Почаще приезжайте к нам с брильянтами!

Пришел ко мне на кафедру Толя Лысенко, нынче академик, а тогда руководитель перестроечно-популярной программы «Взгляд». Я попросил его принять участие в отборе студентов на телекафедру. И он не только выполнил мою просьбу, но и взял во «Взгляд» двух первокурсников! «Лыс», как мы его называли в Останкине, настоящий журналист и тоже смелый человек. Первокурсники ведущие «Взгляда», главной демократической программы страны! Яна Чернуха и Володя Сидоров.

Но отчего эта утомленность в их взорах? Откуда высокомерие: ну вы, академик, рассказывайте... А теперь депутат, давайте... Прости меня, Анатолий Григорьевич Лысенко.

И прости, Борис Исаакович Берман. Позвонил: дай срочно студентку, чтоб брать интервью у кинозвезд. Не работа мечта! Ловлю в коридоре первую попавшуюся, посылаю к Берману. Назавтра он мне звонит: «Ты кого прислал? А что? Я ее посылаю брать интервью у Чуриковой, на пороге спрашиваю, в каких фильмах эта актриса снималась. А она мне сама расскажет, говорит студентка. А кто муж Чуриковой? А зачем мне ее муж? говорит юное дарование».

Мы выходим из этой замечательной комнаты к гостям этого брильянтового бала. Сегодня все здесь в черном, поскольку это черные брильянты. Настоящее великосветское событие. Здесь играют музыканты, которые тоже одеты в черное. Пойдем туда, там стоит Ирина Понаровская, она сейчас покажет... Ирина Понаровская, настоящий наш черный брильянт! Ирина Понаровская и ее спутник, два черных брильянта! Добрый вечер! Вы сегодня просто как черные брильянты. И блеск как у брильянта настоящего.

Понаровская: Мы ждем показа, ждем черного брильянта.

Ведущая: Он в заветной комнате находится, но я могу сказать, что он поменьше, чем тот камень, что на вас находится. Это турмалин, да?

Понаровская: Аквамарин. (Панорама на декольте с камнем.)

Ведущая: Он чуть-чуть побольше, но другой формы. Абсолютно черный, непрозрачный. Я думала, он такой, как яйцо хотя бы. А он с пол-яйца. Вообще впечатляет.

А некоторые остаются. Не могу понять, как и зачем мама продвигает свою дочку на разворот «Плейбоя». Но вот встретилась у моего подъезда, показывает «Плейбой» с гордостью. Дочка до сих пор ведет передачу, называть фамилию не буду. Красивая, не хуже нашей главной героини которая в «Высшем свете». Придумал я ей тему дипломной работы «ТВ в зеркале прессы». Прочитай, чего пишут в газетах про телевизор, разложи по полочкам... А она решила расправиться с телевидением сама. Тоже красивая и смелая. В ночь перед защитой дипломного сочинения переписывал его однокурсник. Что поделаешь, красота страшная сила. Процветает девушка на экране, и дай Бог...

Ведущая: Мне приятно, что практически каждый день в Москве происходят ювелирные вечеринки.

Понаровская: Каждый день пять!

Ведущая: И это говорит о том, что мы стали лучше жить.

Понаровская: Сложно сказать, кто стал лучше жить. Бизнес, или избранные стали лучше жить?

Бывшая интеллигентная передача, радиостанция «Эхо Москвы». Я поставил свою подпись, когда она создавалась. Сергей Корзун своей личностью определял уровень. Пришел учитель истории Алексей Венедиктов. И высокомерно общается с миром. Почему так получается?

Каждый день, я еще раз повторю, каждый день в Москве проводится огромное количество ювелирных вечеринок. Нам не подарили еще ни одного брильянтика, ни одной брильянтовой крошки, мне кажется, что это неправильно. Вот настоящий черный брильянт нашего кинематографа! Михаил Мамаев! Привет! Я сказала, что мы снимаем только тех, кто подготовился к этой вечеринке и оделся во все черное. Миша одет не только в черное, но и модное. Сейчас, когда такие морозы, очень модно поднимать воротник.

Мамаев: Организаторы сказали: старик, надевай как можно больше брильянтов... Мне пришлось поднять воротник, чтобы брильянты не бросались в глаза.

Ведущая ощупывает Мамаева, опуская руку значительно ниже пояса, игриво хихикает. После чего беседует с черной женщиной-вамп. Субтитр: Татьяна бизнесвумен.

Ведущая: Мне кажется, что огромное количество брильянтовых вечеринок проходит в Москве каждый день.

Татьяна: Да, много.

Ведущая: Я видела этот брильянт, он как бы черный...

Автор просит прощения у читателей. Но ежели бы не цитировать так подробно эту рядовую телепередачу, кто бы лет через 1020 поверил бы, что такое возможно на общенациональном канале? И другой аспект. Как это все смотрели бастующие авиадиспетчеры, разоренные колхозники, уж не буду об учителях сельских? Не буду о суицидах, происходящих от того, что человек понимает: этого уровня ему никогда не достичь, уровня богатства и пустословия.

Моя задача как у Пимена-летописца: вот такие передачи идут по ТВ сегодня. Зачем, почему, кому и для чего это нужно? Для рейтинга, конечно. Для привлечения поголовья телезрителей. Выше рейтинг дороже платят рекламодатели.

Впрочем, по мнению моих ученых коллег, в 2002 году проявилась новая тенденция: не только опускать зрителя, но и давать некую духовную пищу. Несмотря на ее низкие рейтинги. У общества, стало быть, срабатывает инстинкт самосохранения. А то ведь с этими красивыми бабочками-однодневками упорхаем все... Телевизионный ведущий ведет не только передачу. Он ведет зрителя к определенным нравственным ориентирам. Роль ответственная и очень опасная для самого ведущего. Вот они и не выдерживают, и становятся однодневками...

Но все же обидно: по пять брильянтовых вечеринок каждый день в Москве, а дети наши, с подачи ТВ, думают, что это и есть настоящая жизнь, которая проходит мимо...

в начало

 

ВИДЕОМЕМУАРЫ: О ПРОШЛОМ РАДИ БУДУЩЕГО

 

История, как известно, может от многого предостеречь и многое подсказать. В том числе и история нашего телевидения, которое даже в условиях идеологического контроля в 60-е и 70-е годы стремилось делать интересные для зрителя передачи (хотя о понятии «рейтинг» в те годы не слышали). «Только качеством произведенного на вас впечатления, только через зрителя может быть понята, учтена ценность той или иной передачи», написано в книге B.C. Саппака «Телевидение и мы», вышедшей в 1963 году. Кстати для нашей темы книжка вышла после смерти автора. Почему «кстати» сейчас объясню.

Работники ТВ не склонны вести дневники и писать мемуары. Могу назвать лишь с десяток тощих книжек об опыте мастеров ТВ. Не беру, конечно, в расчет рассуждения о границах жанра и о природе образа на телеэкране я о черном хлебе профессии, об истории нашего ремесла. Не о критиках Саппак был и остается лучшим из них, а о практиках. Бывший председатель Гостелерадио С.Г. Лапин жесткой рукой отучил их от всяческих писаний. Даже за публикацию в газете можно было вылететь с телевидения такие примеры знаю. Более того, помню, как над гробом лучшего журналиста Центрального ТВ А.А. Каверзнева Лапин не постеснялся произнести такую «похвалу»: «Не было у него публикаций... ненужных». Артист был Лапин! И вот сегодня читаю и смотрю в видеомемуарах ветеранов ТВ немало интересных воспоминаний о нем. Без злобы, без пристрастия дистанция времени все-таки отыгрались на товарище Лапине бывшие подчиненные. И на всей «лапинской эпохе». Как пели мы в крамольной частушке: «А мы по-прежнему за партией вперед, а если кто-нибудь маленечко помрет на то она и эта самая история, которая ни слова, ни полслова не соврет!».

Хотя, конечно, в видеомемуарах преобладает мысль о том, что в молодости и небо было голубее, и трава зеленее.

Хорошее дело делает Гостелерадиофонд во главе с директором А.И. Высторобцем! Приезжает специальная съемочная группа домой к тем, кто работал раньше на Шаболовке и в Останкино: ну, рассказывайте! Для грядущих поколений! Что не довелось написать, что в душе и в памяти сохранилось рассказывайте! Камера включена, кассета крутится, видеоленты сколько угодно.

И рассказывают. Почти никто из тех, к кому обратились, не отказался от участия в создании «Видеолетописи ТВ и радио» (так официально называется проект, на который выделен грант МПТР). Разве что Э.Н. Мамедов, бывший грозный зампред Гостелерадио, уклонился: «Еще не пришло время рассказать всю правду».

Время, может, и не пришло, а ветераны увы уходят из жизни. Даже некоторые участники указанного проекта скончались, успев, впрочем, оставить для истории свои воспоминания на видеоленте.

Уже нет практически никого, кто мог бы рассказать о самых первых годах нашего ТВ. Отсчитывать надо бы с 22 марта 1951 года. Тогда было принято постановление Совмина о создании Центральной студии телевидения ведь до того руководили вешанием исключительно технические работники, ТВ было вроде аттракциона. В газетах писали, что телевизор входит в быт наравне с холодильником и пылесосом. В 50-е годы положение кардинально изменилось: ТВ встало в ряд с печатью и радио как средство информации, пропаганды и воспитания. Об этом в видеомемуарах почти ничего...

Как вспоминает Игорь Беляев (один из персонажей видеолетописи), на ТВ в конце 50-х приходили дилетанты. Он сам такой был: по образованию юрист, на практике освоивший тележурналистику и режиссуру. Не так давно ситуация повторилась: в нашу профессию, успевшую вроде бы «забронзоветь», стать своего рода кастой вдруг хлынули неофиты. Учителя, те же юристы, биологи, лесоводы, железнодорожники и другие «интересные» люди. Я знаю даже двух ихтиологов, до ТВ подсчитывавших икринки северных рыб в научных целях. Теперь они считают себя профессионалами ТВ, не зная десятой доли того, о чем рассказывают «уходящие объекты» в мемуарах.

Вообще на ТВ очень многое повторяется. Идет круговое движение: от восторга по поводу новой рубрики к презрению и забвению, а затем к новому открытию примерно тех же приемов. Знакомый режиссер как новинку преподнес закадровый текст фильма от имени персонажа. Персонаж явно читал по бумажке, напоминая мне советское время, фильмы Средней Азии: старик в чалме благодарил коммунистов, при которых в пустыню пришла вода. Нынешний говорит о челночной торговле между Москвой и Казанью. Но прием-то тот же самый. Мы, извините, как киллеры: неважно, в кого стреляешь, лишь бы стрелял метко.

На фоне ускоренного монтажного темпоритма современных молодежных программ ощущается ностальгия по нормальному интеллигентному общению и появляются ночные разговоры Дмитрия Диброва, Александра Гордона, Андрея Максимова. Возвращается и документальное кино, совсем было вытесненное лихими шоуменами. А уж канал «Культура» по своему посылу и презрению к рейтингам очень близок «4-й программе» конца 60-х. Для интеллигенции. Не все измеряется рейтингом, нужны еще знаковые, важные для развития народа, страны, для репутации государства программы высокого уровня. Интеллигенция это всегда меньшинство. Пусть в районных городках и поселках «Культуру» смотрят только врач и учитель. Быть может, это самый главный зритель, если подумать о будущем.

Рассказывает Леонид Дмитриев (в прошлом главный редактор студии документальных программ творческого объединения «Экран» Центрального ТВ СССР). Самой интересной была первая передача, которую я должен был сделать, чтобы пройти испытательный срок. В передаче был один выступающий архитектор и один макет. Потом таких передач я делал по семнадцать штук в месяц. Это была работа на износ. Ты мучаешься, ты страдаешь, готов все бросить, но передача выходит в эфир и имеет успех у публики, тебя хвалят, и ты снова работаешь с перегрузками. Мы учились своей профессии методом проб и ошибок. Пробы были интересные. Ошибок было много.

Великолепный диктор Андрей Хлебников обычно влетал в студию, сбрасывал пальто красивым жестом, садился и сразу начинал читать свою программу. Он считал, что ТВ это импровизация и не надо готовиться. И вот однажды он влетел в студию, изящно скинул пальто, взял текст у помощника и сказал в эфир: «Три поколения ленивцев... Ой, простите! Три поколения ленинцев». На следующий день Андрея Хлебникова на телевидении уже не было.

«А может, соберем человек 12 журналистов-первачей, сказал я, когда открылась Четвертая программа ЦТ, году в 67-м. Подбросим им какую-нибудь темочку, чтобы они поспорили». К примеру, одна из программ была посвящена Арбату. Эльрад Пархомовский из «Известий» предложил: «Давайте превратим Арбат в улицу для прогулок, где люди будут заходить в кафе, в маленькие ресторанчики, в музейчики старого быта, которые там можно устроить». Меня вызвал генеральный директор ТВ и сказал: «Сейчас вы захотели переделать улицу Москвы, а потом всю Москву? Нет, этой революции не будет». И передачу закрыли. Из десяти сделанных передач мы смогли выдать в эфир штук пять. Причиной наших бед оказалась Пражская весна. Высшее руководство решило, что наша Четвертая программа это бацилла Пражской весны и с этого у нас начнутся такие же неприятности, которые развернулись в Чехословакии. Зрители писали: «Сделайте Четвертую программу Первой!». И началось... как суд инквизиции.

Назову основных исполнителей проекта «Видеолетописи»: это редактор, кандидат исторических наук А.В. Саблин, режиссер В.Н. Бутков и оператор В.Н. Ахнин. Таким образом, появились в России телевизионные летописцы, которые, подобно пушкинскому Пимену, считают своим долгом сохранить для будущих поколений подлинную историю нашего ТВ с ее взлетами и падениями.

За первый год работы удалось записать 80 ветеранов ТВ. Общий объем видеозаписи превысил 150 часов. Следовательно, каждый ветеран присутствует на экране около двух часов, что позволило сделать эти устные рассказы довольно обстоятельными. Расшифровка текстов (два часа это 60 страниц формата А4) пополнила Гостелерадиофонд ценнейшим материалом. Он будет постепенно вводиться в научный оборот как в виде книг, так и фильмов (учебных и научно-популярных), где выступления ветеранов и интервью с ними будут сопровождаться соответствующими кадрами старых передач, имеющихся в фонде.

Рассказывает Юрий Фокин (в прошлом политический обозреватель ЦТ СССР). В плане теленовостей стоял репортаж, посвященный Дню книги. А меня позвали в этот вечер прочесть лекцию в одном интересном месте, так что я этот репортаж не видел. Рано утром раздался звонок от зампреда Гостелерадио Энвера Назимовича Мамедова: «Срочно приезжай, надо кое в чем разобраться». И рассказывает зампред, которого я уважаю и люблю, с такой угрюмой усмешкой, что под маркой Дня книги в эфир вышел репортаж, где выступал Евгений Евтушенко со стихотворением «Качка». Смысл такой: на мировом океане шторм, волны до девятого этажа, и плывет в неизвестном направлении корабль. Бросает его с одного борта на другой, никакого маяка он не видит. Летят портреты, летят авторитеты. Качка. Кто спасется никто не знает! И через два часа после наших новостей об этом сообщает «Голос Америки». Со Старой площади тут же звонят и спрашивают: что это вы антисоветчину гоните в эфир?

Выяснилось: репортаж поставила в эфир одна наша работница, у которой дядя был моим заместителем. Его сняли с работы и племянницу тоже. Меня перевели из новостей в политобозреватели, и за год я сумел сделать 15 телевизионных 45-минутных передач из разных концов страны: «Ленинградцы», «Уральцы», «Запорожцы» и так далее. Потом отправили меня корреспондентом в Грецию...

В начале 60-х годов авторитет Фокина был необыкновенно велик. Он первый начал говорить «без бумажки», обладая к тому же актерским даром, а еще тем, что позже стали называть харизмой, излучением особых «флюидов».

Безусловный интерес не только для профессионалов тележурналистики и научных работников, но и для самой широкой аудитории представляют устные рассказы телережиссеров, осваивавших новые для своего времени формы документального вещания. B.C. Акопов «изобретал» передачи, которые теперь называются ток-шоу. В 70-е годы этого слова еще не было, но передачи такого рода появлялись: «От всей души», основанная на встречах давно не видевшихся людей, «А ну-ка, девушки», «Алло, мы ищем таланты» и др. К.Б. Маринина была практически бессменным руководителем «Кинопанорамы», О.В. Кознова сплотила авторский коллектив тележурнала «Искусство», В.В. Осьминин и И.К. Беляев создавали телефильмы, удостоенные Государственных премий. Дикторы В.И. Балашов, И.Л. Кириллов, В.Н. Шатилова, А.В. Лихитченко, председатели Гостелерадио Н.Н. Месяцев, М.Ф. Ненашев и Л.П. Кравченко, ведущие программ Э.В. Беляева, Л.А. Золотаревский, B.C. Зорин, Г.И. Зубков, А.Г. Лысенко, Ю.В. Фокин, Г.М. Шергова и другие журналисты поделились малоизвестными фактами, из которых складывается впечатляющая панорама жизни отечественного ТВ на протяжении полувека. «Сложить» этот обширный материал сначала в сценариях, затем в монтаже, убрав случайное и не упустив главного, предстоящий летописцам самостоятельный и весьма нелегкий труд.

Рассказывает Георгий Зубков (в прошлом политический обозреватель Всесоюзного радио и ЦТ). Тогда во главе радиокомитета был Сергей Кафтанов. Он позвал меня и сказал: «Мы решили вас послать в пресс-группу Хрущева такого молодого, подающего надежды. Только очень прошу, никакой инициативы. Вы просто должны там находиться, нам дали место».

Поездка Хрущева по стране длилась два месяца. «Поаплодируем рукам Марьи Ивановны!» говорил Хрущев, и с этой его реплики я начинал свой радиорепортаж. В другой раз он говорит в сердцах после трудной дороги на машинах по пустыне: «Господи, ну дайте хотя бы умыться!».

Вы сейчас не представляете себе, что это была за штука «последние известия» по радио в чтении Левитана, Герцика, Высоцкой. Москва мне кричала в трубку: «А ты это согласовал?». Ну, я попытался один раз согласовать. На каком-то «козлике» подъехал к резиденции Хрущева, вышел первый помощник и отругал за то, что я поднял пыль, а «сам» сейчас выйдет гулять. «Пошел ты, чтоб я тебя больше не видел!». И я врал Москве, что все согласовано...

Закончилась наша поездка в Киеве. Около семи утра звонок. Звонит этот самый первый помощник и говорит: «Вот сейчас мы завтракали, и главный просил тебе передать, что ему очень нравятся твои репортажи».

Вот говорят, политика была, подхалимаж. А я получил свой первый орден «Знак Почета» за эту поездку, за новшества в эфирном вещании.

Возвращались мы на спецпоезде. Хрущев решил передиктовать свою речь, которую он уже произнес. Я включил магнитофон, он начал читать. Я остановил его и попросил всех охрану, помощников выйти из салона. Я сказал: «Понимаете, Никита Сергеевич, если бы я вас не уважал...». И объясняю: «Интеллигенция над вами иронизирует, потому что у вас в каждой третьей фразе неправильное ударение». «Слушай, говорит, а ведь мне никто из помощников об этом не говорил...». И мы с ним шаг за шагом записали это выступление.

Главными адресатами будущих фильмов видеолетописи должны быть, по-видимому, новые поколения телеработников, как получивших специальное образование, так и пришедших «с улицы». У последних, а их все больше, зреет убеждение, что история ТВ начинается только с них. Эта самоуверенность забавна, однако глубоко прав профессор В.В. Егоров, считая, что история ТВ, «традиции и творческие достижения отечественного телевидения встают на пути тех, кто насильно вытесняет журналистику, искусство, литературу из эфира, заменяя их программами, дающими возможность заработать побольше денег».

Рассказывает Генрих Юшкявичюс (в прошлом зампред Гостелерадио СССР). Меня расстраивает, что уменьшилась роль интеллигенции в российском обществе. Прежде этот тонкий слой всегда поддерживал истинную шкалу моральных ценностей. И теперь в каждом СМИ должен существовать внутренний этический код. Иногда он бывает и написан, как на Би-би-си. Не надо показывать жестокие сцены, когда это могут видеть дети, и так далее, несколько десятков страниц. Корреспондентов Си-би-эс в Америке учат: никогда не обедай с тем человеком, у которого будешь брать интервью, но не делай такой глупости, чтобы отказаться от чашки кофе. Если журналист полетит на самолете президента, то будет считаться, что его подкупают. В частном ТВ тот, кто дает деньги, не должен вмешиваться в редакционную политику.

У нас до сих пор не разделены новости и комментарии к ним. Когда в новостях идет навязывание мнений, это для меня несвободное ТВ. Неважно, в руках ли оно государства или Гусинского. Сейчас в России острая необходимость в объективном ТВ. В первую очередь это нужно Президенту. Ему нужно, чтобы в стране происходили процессы самоочищения, а одной прокуратурой этого не добиться. СМИ это не четвертая власть, это сторожевая собака, которая должна смотреть, чтобы не было коррупции.

Да, число каналов растет. ТВ дифференцируется. Но все равно будут основные каналы. Может быть две тысячи каналов, а люди станут смотреть два три. И я думаю, что люди наконец восстанут против низкого интеллектуального уровня этих основных каналов. Они уже ищут духовную составляющую, в нашем веке ее не хватает. Я оптимист: должен сработать инстинкт самовыживания человечества, если он не сработает, мы погибнем.

Формулу, алгоритм мемуаров, придуманный Герценом («Былое и думы») наши телерадиоветераны подтверждают блестяще. Воспоминания о прошлом плавно переходят в думы о будущем.

Планируется продолжение работы по фиксированию воспоминаний о телевидении и радио второй этап, еще 150 часов. Учитывая возраст и состояние здоровья ветеранов, это дело не терпит отлагательства. Труд историков Гостелерадиофонда под руководством А.И. Высторобца по масштабам замысла можно сравнить разве что с аналогичными видеомемуарами лиц, переживших холокост в годы Второй мировой войны. Съемки под общим руководством известнейшего режиссера Стивена Спилберга (США) велись в нескольких странах. А.И. Высторобец тоже предполагает расширить «географию», чтобы в видеолетописи нашла отражение жизнь региональных телекомпаний.

На первом этапе съемки велись как на квартирах ветеранов, так и в помещениях Гостелерадиофонда. Использовался также павильон учебной телестудии факультета журналистики МГУ на Моховой, ибо в «Списке выдающихся работников телевидения и радиовещания» (так озаглавлен официальный документ план видеолетописи) значились шесть представителей кафедры телевидения и радиовещания нашего факультета, работавшие когда-то на Шаболовке (телевидение) и Пятницкой (радио). Там начался путь в науку, осмысление практики и поиск ее закономерностей, наиболее эффективных форм воздействия программ на аудиторию. И вот теперь профессор Р.А. Борецкий рассказал перед видеокамерой о становлении молодежного вещания, профессор А.Я. Юровский об истории жанра репортажа, профессор В.Н. Ружников о поисках места радио в эпоху ТВ, о взаимовлиянии этих двух электронных СМИ, профессор А.А. Шерель о значении, проблемах и методах создания фонда, аккумулирующего значительные ценности как журналистики, так и культуры в целом, профессор С.А Муратов о том, как возник конкурс КВН, автор этих строк о первой еженедельной информационно-публицистической программе «Эстафета новостей», предшественнице нынешних «Итогов».

Рассказывает Джо Адамов (Иосиф Амаякович «вещает» на радио по-английски). Если бы вы посмотрели отклики на мои радиопередачи! Не хвастаюсь они на меня действуют, как шпоры на лошадь. Такие дифирамбы! Ну, например, священник из Англии: «Вы чудо природы, вы гигант эфира, вы бесценный клад Московского радио». Или профессор: «Мы с женой слушаем вас каждую неделю. Вы себе не представляете, как вас обожают в Америке». И таких писем несколько тысяч. Теперь я больше говорю правды. Великое дело за последние десять лет ни одного слова не вырезали. Ну, например, я могу сказать, что 40 миллионов у нас живет ниже уровня бедности. Я могу сказать, что зарабатывают три тысячи в месяц 100 долларов. Они пишут: «А как же вы на это живете?». Мы не живем, мы существуем. Зато правда в эфире звучит, и слушатели нам верят.

Сотрудники фонда, работающие над проектом, не ограничивали свободы высказываний ветеранов, не предписывали какие-либо определенные темы, лишь просили связывать прошлый опыт с сегодняшним состоянием и проблемами эфира. На заседании общественного совета видеолетописи первый этап работы получил одобрение, но были высказаны и некоторые пожелания. Возможно, советы эти окажутся полезными для тех, кто занимается подобной деятельностью. На телефестивалях «Патриот России», «Сердце России» и др. были представлены десятки передач и фильмов, использующих тот же прием: ветерана войны, труда, или комсомола, или какой-либо отрасли науки усаживают в кресло перед камерой: «Ну, рассказывайте!». Эти телевизионные опыты редко претендуют на психологическое портретирование, на раскрытие личности, но все равно из этих фильмов и передач образуется своего рода ветеранский видеоархив, пусть пока разрозненный, во многом случайный, однако нет сомнения, что ценность этих кадров будет со временем только возрастать. Тем досаднее бывает, если видны просчеты телевизионных «летописцев» молодого поколения, не слишком хорошо ориентирующегося в истории своей страны. У многих героев-воспоминателей можно было узнать гораздо больше, будь рядом знающий и заинтересованный собеседник-журналист.

Можно следующим образом сформулировать основные правила подготовки и съемки видеомемуаров.

1. Выбор рассказчика обусловлен двумя основными критериями: события из его жизни должны представлять общественный интерес, а сам он обладать способностями к речевой коммуникации. Тезис «неинтересных людей нет» давно опровергнут практикой. Вместо личных воспоминаний многие герои региональных передач повторяют общеизвестные пропагандистские тезисы о войне и пятилетках.

2. Ветераны телевидения профессионалы эфира смогли вести монологи, глядя в объектив телекамеры. Для людей иных профессий эта задача непосильная, рядом с ними должен находиться журналист-интервьюер. Он осуществляет психологическую поддержку, на него, а не в объектив, должен смотреть собеседник.

3. Интервьюер должен иметь предварительную информацию об очередном герое. Источниками такой информации могут стать коллеги, сослуживцы, а в случае беседы с известным лицом справочные издания, Интернет. При отсутствии «разведанных данных» есть опасность упустить наиболее важные биографические моменты по причине скромности рассказчика или его нежелания вспоминать неприятное. Иногда целесообразно провести прединтервью для определения ключевых моментов экранного разговора, если речь идет не о двухчасовом общении перед камерой в архивных целях, а о лимитированном времени видеозаписи для целей вещания. Далеко не всегда имеет смысл записывать воспоминания обо всей жизни или обо всей войне. Полезнее сосредоточиться на нескольких особенно значительных эпизодах, но изложить их предельно подробно. (Так работают интервьюеры компании «Школьник-ТВ», их разговоры с ветеранами четко структурированы, поскольку предназначены и для архива, и для просмотра в учебных целях.) Однако прединтервью не должно превращаться в репетицию. Не должна быть утрачена живость и взаимный интерес в общении перед камерой.

4. Для получения полноценных видеомемуаров, как и для обычного интервью, надо создавать перед камерой «позитивный климат общения» благодаря такому свойству журналиста, как эмпатия, т.е. сочувствие, сопереживание при четком понимании структуры и целей беседы. «Протокольный» стиль общения и формализованные вопросы, казалось бы, приближают видеодокумент к строгой научности, но на самом деле обедняют его, лишая эмоциональной окраски. Эмоциональные проявления человека не менее важны, чем сообщаемые им факты, так как являются важной характеристикой личности.

5. Известно, что люди склонны идеализировать прошлое, особенно то время, когда они были молодыми. Ветераны войны почти не говорят о трудностях и потерях, старые комсомольцы о карьеризме и т.п. Опыт создания видеолетописи ТВ также показал, что рассказчики избегают вспоминать о негативных моментах, давать оценку общей ситуации на ТВ в 50-е 70-е годы. Ограниченность тематики программ, боязнь идеологических ошибок, наличие цензуры, партийное руководство телевидением почти не нашли отражения в устных мемуарах, рисующих некую идиллию коллективного творчества под мудрым руководством прекрасных начальников. Не забывая о такте, деликатности и уважении к собеседникам интервьюер, заботясь об исторической правде, мог бы задать вопрос о «теневых» сторонах жизни.

6. Мемуары даже письменные не всегда бывают достоверны. Нередко имеет место так называемая «аберрация памяти». Целесообразно проверять данные, вызывающие сомнение. Расспрашивать разных собеседников об одном и том же важном событии для получения объемного и достоверного представления о нем, для возможного сопоставления или даже сталкивания в монтаже различных мнений. В видеолетописи работников радио и телевидения это могли бы быть такие события, как небывалая импровизация во время Всемирного фестиваля молодежи в 1957 году и встреча Юрия Гагарина в 1961 году, как освоение Останкинского телецентра и новых форм вещания, и, наконец, конфликтные ситуации, приведшие к смене руководства различными структурами и всем ведомством. (Например, передача «ВВВ» 1957 года, «Литературный вторник» 1965-го, телефильм о Ленине 1969-го.) Были бы интересны воспоминания о такой форме «воспитания», как отстранение от эфира ведущих журналистов на срок от нескольких месяцев каковы были поводы и причины? То же о закрытии определенных рубрик и программ.

7. Создатели видеомемуаров, журналисты-исследователи, должны направлять собеседников на размышления о том, как в их судьбах отразилась история страны и мира.

Вот парадокс: в годы, которые принято называть «застойными» (19701985), телевидение активно развивалось. Не только появлялась новая техника, а с ней новые формы вещания, но и повышался престиж ТВ в обществе и государстве. Работники ТВ стали частью первой и единственной власти партийной. При жестком идеологическом контроле от них требовалась немалая изобретательность. Это проявилось, например, при съемке видеофильмов 60-серийного цикла «Наша биография» (19761977 годы). Этот цикл можно считать предшественником нынешних видеомемуаров. Он был основан на воспоминаниях ветеранов. Их приглашали для съемок в такие места, которые были связаны с их молодостью, с событиями прошлого, что вызывало необычайно живую реакцию, неподдельные эмоции. Разумеется, ни слова не говорилось о негативных явлениях прошлого что было можно сказать в эфире в 60-е, то запрещалось в 70-е, и без понимания всей противоречивости этих процессов в обществе трудно понять историю ТВ.

По-видимому, при публикации некоторые мемуары работников ТВ потребуют не только параллельного монтажа с целью взаимного дополнения впечатлений о событиях, но и научно-исторического комментирования.

Если ветераны ТВ старались обходить «темные пятна» прошлого в своих воспоминаниях, то недостатки сегодняшнего вещания они отмечали с полной откровенностью. Суммируя их высказывания, можно придти к следующим выводам:

наряду с увеличением количества каналов и возникновением конкуренции вещателей, которая должна, по идее, приводить к расширению выбора телепередач, наблюдается увлечение однообразными, дешевыми в производстве и сомнительными с морально-этической точки зрения передачами типа ток-шоу;

героями телесериалов, которые объективно служат образцами для подражания среди молодежи, выводятся уголовные преступники;

сократилось количество программ для детей;

принцип качественного ТВ «информировать, просвещать, развлекать» не выдерживается вследствие погони за рейтингом, за количеством невзыскательной публики у телевизоров;

осмысленная государственная политика в области вещания отсутствует, соответствующий закон не принят;

свобода слова часто понимается как вседозволенность;

недостаточен уровень культуры речи многих журналистов.

 

Впрочем, некоторые ветераны отметили и достоинства ряда телепередач («Жди меня», «Забытый полк», «Путешествия натуралиста», «Растительная жизнь», «Времена», канал «Культура»). Выявилось активное неприятие «реального ТВ» (программ типа «За стеклом»), а также состязаний по принципу «человек человеку волк» («Слабое звено», «Последний герой» и др.).

Из прошлого опыта ветераны ТВ считают наиболее ценной атмосферу творчества, свойственную первым десятилетиям ТВ, в противовес нынешнему облегченному, «конвейерному» производству программ; они мечтают о том времени, когда телевизионная речь речь дикторов, ведущих, репортеров снова станет эталоном русской речи для всего населения страны. Старые телефильмы также, по мнению ветеранов, могут служить образцами как по драматургии, операторской и режиссерской работе, так и по гуманизму идей. Былые «Бенефисы» намного выше нынешней телевизионной эстрады. Театральные телепостановки А. Эфроса и других режиссеров остаются недосягаемой классикой. Главный вывод: надо преодолеть противоестественный разрыв поколений работников ТВ, сочетая энергию молодых с опытом мастеров.

Как уже сказано, Гостелерадиофонд продолжает работу над видеомемуарами. Предполагается записать воспоминания журналистов К.В. Анненковой, Ю.В. Белянчиковой, А.Г. Потапова, И.С. Фесуненко, диктора В.М. Леонтьевой, телеведущего Н.Н. Дроздова, а также осуществить экспедиции в Санкт-Петербург, Киев, Одессу, Алма-Ату, Воронеж, Самару и Новосибирск. Фонд будет регулярно пополняться видеозаписями программ, присылаемых региональными телекомпаниями на фестивали, форумы, конкурсы. Параллельно начнется кропотливая работа по систематизации собранного материала и его использованию в научно-практических целях.

Лет 35 назад принесли к нам на Шаболовку по секрету номер французской газеты «Фигаро». Огромная, на целую полосу, статья про нас про советское телевидение! В центре газетной страницы большая фотография. Но не на Шаболовке снятая, а на Казанском вокзале: пассажиры в ожидании поезда. Казенные деревянные диваны с буквами «МПС», на стене краны с кипятком. На лицах ожидающих покорность, терпение, даже какая-то благостность. Основная мысль статьи: люди, которые могут сутками ждать поезд и неделями добиваться приема у бюрократа, так же терпеливо подолгу смотрят на неподвижную картонку (рисованную заставку) на телеэкране, на которой написано название следующей передачи. Или слушают того же бюрократа, читающего по бумажке. В общем, по заключению газеты «Фигаро», каждый народ достоин своего телевидения. Сейчас у нас на Казанском вокзале простого кипятка не найдешь, и благостных лиц стало меньше. Доброты и терпения уменьшилось везде, и на ТВ тоже. Отражая процессы, происходящие в обществе, ТВ, конечно, оказывает и «обратное» влияние. «И зеркалам стоило бы подумать, прежде чем отражать», заметил Жан Кокто. А уж людям уподобляться бездумному стеклу и вовсе не стоит. Иной раз надо оглянуться на предшественников хотя бы для того, чтобы не повторять их заблуждений, мол, все только начинается, вся жизнь впереди... Видеомемуары очень грустная и, буду надеяться, полезная акция.

 

 

Пока эта книга готовилась к печати, совершенно неожиданно, на рабочем месте, скончался директор Гостелерадиофонда Анатолий Иванович Высторобец. Энергичный, всегда с улыбкой, вечно куда-то спешащий главный хранитель истории радио и ТВ. Он так и не нашел времени поучаствовать в собственном проекте, выступить перед видеокамерой с воспоминаниями, хотя знал и помнил очень многое. Коллеги обещают продолжить и завершить его дело.

в начало

 

МОСТЫ НАД БЕЗДНОЙ

(о конкурсе дипломных работ)

 

Учиться журналистике теперь приходят семнадцатилетние, вчерашние школьники. Через четыре года учебы они приступают к написанию дипломной работы. Для большинства из них это будет самое большое сочинение в жизни и прошедшей, да и в последующей (часто видали вы журналистское произведение в 7080 страниц?)

Один из «зубров» международной журналистики признался как-то: «Вы знаете, я по-настоящему зауважал свою дочь, прочитав ее дипломную работу. Не думал, что она способна на такое и читала больше, чем я, и свои мысли зашевелились... Спасибо факультету!».

Вот в том-то и смысл «последнего аккорда» журналистского обучения. В первую очередь дипломная работа свидетельствует о том, что ее автор знаком с опытом, накопленным предшественниками, старшими коллегами. Обобщение их опыта в книгах, в газетных подшивках, видео- и аудиозаписях. Поэтому обширная библиография и фильмография, цитаты, сноски и ссылки составляют необходимый «научный аппарат» работы. И уже во вторую очередь дипломник предъявляет свои достижения как по части аналитического мышления, так и в собственных журналистских работах. Даже так называемые «творческие» дипломные работы, основу которых составляют публикации молодого автора (его репортажи, статьи, передачи на определенную тему) непременно должны содержать рассуждения о творческих методах и опыте мастеров. Это особенно важно сейчас, когда многие «акулы пера» полагают, что настоящая журналистика началась только с них, и, таким образом, рвется связь поколений и времен.

Сразу скажу: все представленные на конкурс журнала «Профессия журналист» дипломные работы отвечают перечисленным выше требованиям.

Чувствуется, каким удовольствием было для Юлии Гришиной держать в руках художественный журнал 1899 года «Мир искусства». Золоченый срез, прекрасная печать, поразительное качество фотографий и репродукций, цветные вкладки, переложенные пергаментом. Дипломница приводит слова редактора журнала Сергея Дягилева, сразу ринувшегося в бой с теми, кто упрекал тогдашних художников в упадке, в декадентстве: «Упадка нет и быть не может, потому что нам не с чего падать, потому что для того, чтобы осмелиться провозгласить падение, надо было раньше создать великое здание, с которого возможно было бы низвергнуться вниз и разбиться о камни его. Покажите, дайте нам этот храм...».

Юлия Гришина доказывает, что для современной журнальной иллюстрации «Мир искусства», выходивший почти шесть лет и ставший одним из символов «серебряного века», и является тем самым «храмом» или «великим зданием», задавшим высокую планку графического дизайна. Ее работа, выполненная в университете Российской академии образования, называется так: «Становление иллюстрации в СМИ. «Мир искусства» и современные издания». Приводятся примеры иллюстрации из журналов «Наше наследие», «Россия», «Фас» и др. их лаконизм обусловлен быстротечностью нашего времени. Может, потому и хочется вглядеться в «вызывающе красивые» страницы вековой давности.

Роман Демидов, оканчивая Новгородский госуниверситет им. Ярослава Мудрого, сосредоточился на самых современных технологиях печати малоформатных газет. Он «просчитал» многочисленные газеты формата А4, выходящие в Великом Новгороде, по их аудиторным «нишам» и технологии производства. Правда, аргументированная агитация Демидова за офсет и компьютеры против линотипов и плоскопечатных машин кажется сегодня немного наивной. Как говорится, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным.

Елизавета Гладковская из Уральского госуниверситета смело взялась за тему, которая (при условии ее полноценного раскрытия) сделала бы честь маститому ученому: «Влияние ментальности на журналистскую деятельность (на примере качественных периодических изданий в России и США)». Студентка познакомилась с десятками философских и социопсихологических трудов, с рассуждениями о пресловутой российской широте и духовности в противовес американскому прагматизму. И, тем не менее, общий вывод не очень утешителен: ментальность некая абстракция, а если взять конкретного человека, то в нем едва ли найдешь все заявленные свойства и отношения к миру, и в системе его ценностей обнаружится немало удручающих «противовесов». Думаю, в будущих журналистских путешествиях Елизавета сможет убедиться, что, действительно, единая российская ментальность не более чем досужая абстракция. Во Псков поедешь, в глубинку там одна ментальность, поедешь в Краснодарский край там совсем другая. Наши теоретики связаны политкорректностью. Нельзя же написать, что кто-то лучше, а кто-то хуже, или даже не хуже, а просто другие. Дает знать о себе инерция прежних времен. Сказку о прежнем «монолитном» обществе повторяет и дипломница, отнюдь не опровергая ее.

Только в самое последнее время некоторые теоретики наших СМИ признали: «В советское время газеты, радио и ТВ были выразителями отнюдь не всего общественного мнения, а лишь конформной его части. Именно поэтому, в силу равнодушия большинства населения к коммунистической доктрине, она так быстро рухнула». (Из доклада социолога В.И. Коробицына на факультете журналистики МГУ.) Журналисты писали «о людях хороших», не замечая остальных, а ведь все непривлекательные сегодняшние проявления родом оттуда, из прежнего псевдомонолита.

По молодости лет Елизавете не хватило критичности по отношению к писаниям взрослых коллег. Намаявшись с ними, она перешла к сравнительному анализу текстов из российской и американской прессы. И здесь, на мой взгляд, с самого начала были допущены два просчета (адресую сей упрек не столько дипломнице, сколько ее научному руководителю).

С американской стороны взяты для анализа тексты из журналов «Ньюсуик» и «Бизнесуик». С российской из «Известий» и «Общей газеты». Но ведь очевидно, что газетные и журнальные тексты существенно различаются, в том числе и по тем параметрам, которые можно отнести к выявлению ментальности читателя и «писателя». Более подходящей парой «Ньюсуику» общественно-политическому еженедельнику был бы наш журнал «Итоги» или «Новое время». А «Бизнесуик» было бы корректней сравнить отнюдь не с «Известиями», но с еженедельниками издательского дома «Коммерсантъ».

Второй просчет еще досадней. Взяты тексты об одних и тех же событиях: трагедия «Курска», политика Президента Путина, «дело Бабицкого», перипетии вокруг Гусинского Березовского НТВ. Для россиян, конечно же, подход ко всему этому один, а для американцев совсем другой. Потому что наши пишут с болью за свою страну. У журналиста, по словам Константина Симонова, должно быть «чувство вины, и стыда, и боли, и бешенства за все, что у нас не получается, и радости за все, что у нас выходит!». Было бы странно, если б американцы разделяли с нами эти наши чувства. Сравнили бы лучше, что пишут они про своего, американского президента, а мы про своего. Вот тогда бы и выявился краешек той самой ментальности.

Вывод Гладковская делает на уровне чисто профессиональном: наши журналисты непременно высказывают собственное мнение, у американцев же мы видим тщательный подбор фактов. Но, добавил бы я, подбор таков, что не оставляет сомнений насчет позиции автора. Принцип «отделения фактов от мнений», конечно, хорош уже тем, что создает видимость полной объективности, и нам не грех поучиться этому у американцев. А то эмоции, как справедливо отмечает дипломница, часто подаются вместо фактов, и это «чревато некомпетентным комментарием, тенденциозностью».

Хотелось бы посоветовать молодому исследователю: взявшись за сверхсложную тему не отступайте. Я не удивлюсь, если через несколько лет вы защитите кандидатскую диссертацию, сказав свое слово в науке, поднявшись над конъюнктурными порой трудами по этой теме.

С интересом прочитал я присланную из Ставропольского госуниверситета работу Татьяны Васильевой «Имидж ведущего информационной телепрограммы и адекватность восприятия его аудиторией». Сразу возникает вопрос: адекватность чему? Оказывается, Татьяна проявила коварство, попросив телеведущих местных «звезд» поставить самим себе оценки по 27 параметрам. Шестеро ведущих оценили себя в среднем так (по пятибалльной системе): выбор интересной темы 4, достоверность сообщений 4,5, правильность речи 4, оригинальность изложения 4. Дальше самое интересное внешние данные. Глядя на себя в зеркало, телезвезды поставили оценку за личное обаяние 4,5, столько же за позу, жестикуляцию и одежду.

Поблагодарив ведущих за сотрудничество, дипломница попросила других людей, зрителей, выставить те же оценки тем же личностям но уже со стороны. Со стороны, говорят, виднее. И вот что получилось. Выбор интересной темы всего 2,3 балла. Достоверность 2,8. Правильность речи 3,7. Оригинальность изложения 0,6! Обаяние было оценено в 1,9 балла. Одежда выше всего 4,1.

Это средняя оценка более ста человек. Тут и «простые» зрители, и студенты, и журналисты газет. Объяснение низким оценкам такое: ведущие слишком молоды, чтобы производить впечатление «серьезности, респектабельности и солидности». Отмечены напряженность, неестественность перед камерой, пренебрежение к зрителям, нетелегеничность, частое использование речевых штампов, ошибки в ударении, нечеткая артикуляция, влияние местного наречия... Что ж, молодость это такой недостаток, который с годами проходит. В остальном же, надо надеяться, краевые телезвезды примут к сведению отзывы зрителей и рекомендации, которые собрала в своем дипломном сочинении Татьяна Васильева, изучив ни много ни мало 94 работы по избранной теме, что и отражено в библиографии.

Ольга Макарова из того же Ставропольского госуниверситета тоже имеет склонность к социологическим замерам. Работа называется «Запросы молодежной аудитории. Социально-статусный аспект». Имеются в виду запросы к молодежным телепередачам, и вывод эти передачи молодежь не устраивают. Ценность исследования несколько снижена тем, что под «молодежью» Ольга имеет в виду лишь свой круг общения студентов, а ведь передачи рассчитаны на гораздо более широкую аудиторию. Чересчур категоричной представляется мысль, что «борьба за статус первоочередная цель людей в современном обществе». Дипломница опирается здесь на слова И.С. Тургенева: «Каждый человек в молодости своей пережил эпоху «гениальности», восторженной самонадеянности. Он готов толковать об обществе, об общественных вопросах, о науке...» Очевидно, что под «каждым человеком» милейший Иван Сергеевич имел в виду прототипов «Дворянского гнезда» и «Аси», но никак не Хоря и Калиныча. И вот Ольга Макарова повторяет «тургеневскую ошибку». Для Ольги тоже «каждый человек» это человек ее круга. А сельская молодежь, рабочие, девушки в магазинах и конторах? Журналист не вправе о них забывать, для них, может быть, молодежные передачи не так уж плохи?

И еще одна работа из Ставрополя. Владимир Коваленко: «Журналистское расследование в городской печати». Весьма толково автор изложил историю инвестигейторской журналистики в стране и мире, взгляды теоретиков на сей жанр (именно так самостоятельный жанр!), а потом приложил собственные произведения, опубликованные в газете «Невинномысский рабочий». Но это увы! не расследования, в них нет детективного элемента. Всего лишь излагаются факты: о воровстве цветных металлов (за год возбуждено 81 уголовное дело), о венерических заболеваниях, о торговле наркотиками и молодежной безработице. Спору нет, темы важные. Вот если бы автор поставил перед собой задачу узнать, кто скупает ворованные провода и краны, и пошел бы сам с какой-нибудь подозрительной вещицей по приемным пунктам... Или сам попробовал бы устроиться на работу слесарем ли, дворником... И на этот детективный «шампур» нанизал бы собранную статистику вот это было бы похоже на расследование. Не случайно научный руководитель в своем отзыве вежливо написал, что Владимир «выходит на жанр». Давайте, коллега, выходите поскорей!

Из Новгородского госуниверситета им. Ярослава Мудрого пришла работа «”Хорошая новость” в СМИ (из практики работы службы новостей НГТРК “Славил”». Кузнецова А.В. (полное имя, к сожалению, не указано) решала чисто практическую задачу. В телекомпании ей сказали: мы платим за новостной сюжет от 3 до 30 рублей. За «проходную» новость, стало быть, трешку, за хорошую десятку, за сенсацию тридцать. Вот и возникает вопрос, вечный вопрос нашего ремесла: что такое хорошо и что такое плохо? Моя однофамилица рассматривает проблему с трех точек зрения: издателя (хорошо то, что прибыльно), журналиста (как «сделана» новость) и аудитории, которая заявляет, что хочет видеть нечто доброе и ласковое, но, судя по рейтингам, смотрит и обсуждает «чернуху».

Явно недостает четвертой точки зрения: какие новости нужны в интересах общества. Вгонять страну в депрессию во имя рейтинга и прибыли безнравственно. Надо было заявить об этом со всей определенностью. У меня были споры на эту тему с важными людьми, я все докапывался глупость это или целенаправленное разрушение сознания и моральных устоев россиян? Пока мое «расследование» результатов не дало. Может, кому-то из дипломников повезет больше. Поделюсь двумя интересными высказываниями. Яков Посельский, наш кинематографист, перебравшийся в США, возмущался по телефону: как мы ждали приход НТВ и какой страшный образ России возникает из НТВ-шных новостей, американцы под влиянием этих передач боятся ехать в Россию и вкладывать туда инвестиции. А Валентин Зорин уверял меня, что на столе у выпускающего новостей в США лежит бумажка, напоминающая, какой процент «чернухи» и не больше! можно давать в новостях...

А. Кузнецова справедливо полагает, что в «чернухе» есть элемент пользы посмотрев, люди станут вести себя осторожнее. И дает живую сценку. Репортер сообщает: есть видео с трупом на проспекте Мира. Женщина-редактор: хорошо! Другой репортер: льдину с рыбаками оторвало от берега... Редактор: отлично!

Криминальную информацию подробно рассматривает Анна Васильева из университета Российской академии образования. Название подчеркнуто академично: «Информационный текст: смысловая структура и языковые особенности». Содержание, как вы сейчас убедитесь, гораздо шире. Дипломница описывает собственный опыт работы на происшествиях и дает дельные советы коллегам. Вот, например:

«Чтобы вас понял оперативник или начальник уголовного розыска, нужно представить себя на его месте, т.е. подстроиться под его стиль. Если журналист собирает информацию на месте происшествия (убийство, взрыв, авария и т.п.), для общения нужно выбирать, что называется, «главного». Работники правоохранительных органов обычно четко соблюдают правила иерархической лестницы. Без санкции свыше они ничего официально рассказывать не станут. Вопросы надо задавать коротко и по делу, на простом, крайне понятном языке смесь канцелярского с разговорным. В их лексиконе есть профессиональные словечки, огромное количество аббревиатур, их надо знать и употреблять при беседе с сотрудниками милиции. Надо помнить: журналистика для них враждебная среда, корреспондент сродни шпиону. Когда же с оперативником говорят на его языке, он чувствует «своего» и теряет бдительность, даже проявляет к журналисту расположение».

Как видим, речь здесь не об информационном тексте, а об особенностях журналистской речи и поведения при поиске информации. Работа насыщена интересными примерами.

«Специфика реализации игровых технологий в современных печатных СМИ» так называется дипломная работа Виктории Собиной, защищенная в Алтайском госуниверситете (город Бийск). Солидная теоретическая часть 75 названий статей и книг по теории игр и газетному делу, а затем описание попытки применить это все на практике. В местной редакции попробовали затеять игру с читателями, сделать их соавторами сериалов «В Бийске тоже смеются» и «Богатые что-то прячут» но таковых набралось на весь город всего пять человек, и игру свернули. Телефонная игра оказалась немного удачнее позвонили 19 человек... Лиха беда начало, Виктория, предлагайте новые проекты с учетом нашей загадочной ментальности.

Применить теорию на практике желание само по себе достойное. Очень известный в прошлом деятель справедливо заметил, что «теория без практики мертва». А литературный герой, на чью ментальность неоднократно ссылались в средней школе, свойства имел совсем иные. «Странно подействовало ученье на Илью Ильича: у него между наукой и жизнью лежала целая бездна, которой он не пытался перейти. Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе». Вообще-то говоря, обломовщина среди студентов весьма распространена. Пять лет учебы кое-кого просто разлагают, велик соблазн пробездельничать. Но не таковы наши конкурсанты!

Самый красивый, на мой взгляд, переход над бездной между теорией и практикой получился у Веры Писаренко из Ставропольского госуниверситета. Когда-то «морально-этическая тема» считалась в редакциях чем-то несущественным рядом с материалами об успехах заводов, колхозов и строек. Потом спохватились: без совести и чести не будет толку ни от строек, ни от заводов. И вот передо мной работа «Проблемы духовности и нравственности в современных СМИ. Жизнь человеческой души в программах краевого радио».

Молодую журналистку волнуют коренные проблемы бытия: как и для чего жить, как добиться справедливости среди людей? За ответами она обращается к лучшим умам человечества от Платона и Декарта до Моруа и Толстого. И сокрушается о том, что для многих ее сверстников нет авторитетов вообще. «Во что и кому верят? Иногда кажется никому. Ни родителям, ни учителям, ни Пушкину, ни Достоевскому, ни Солженицыну, ни Сахарову; не верят Евангелию и Христу, партократам и демократам, старикам-фронтовикам и блокадникам. Так что же это за молодость и откуда столь воинствующий нигилизм?». Ответ таков: молодые «слишком надышались порченым воздухом массовой культуры», слишком много в наших СМИ негативной информации, разрушающей любые идеалы. «Иногда начинает казаться, что весь мир охвачен какой-то бешеной пляской наркоманов и пьяниц, развратников и воров, террористов и убийц». Просветительная и воспитательная функция СМИ, по справедливому мнению дипломницы, сильно деградировали. И она по мере сил (и с благословения руководства местного радио) старается восполнить этот пробел своими собственными передачами. К теоретической работе приложены стенограммы неторопливых радиобесед с разными людьми, в семьях, где подрастают способные дети, в деревнях, где доживают свой век старики, в новых общественных организациях, стремящихся, как это ни трудно, делать добро.

Хорошо, что для начала творческой биографии Вера выбрала радио (или оно выбрало ее?). Суета ТВ разрушила бы хрупкую ауру общения с героями в их привычной среде. Наше радио имеет неплохие традиции бесед, очерков, эссе на темы морали и нравственности, коренных вопросов бытия, волнующих нашу дипломницу. Хорошо, что есть кому эти традиции продолжать и развивать.

в начало

 

«МАНГУСТЫ БУДУТ В ПЯТНИЦУ», ИЛИ ДИ-ДЖЕЙ ИЗ КГБ

 

Ставлю в магнитофон старую-престарую кассету 1970 года. Они только появились в то время, эти маленькие кассеты, и корреспондент Гостелерадио Геннадий Морозов придумал использовать их для «говорящих писем» из Дели в Москву. Кроме слов важная роль отводилась музыке. Гена снабжал друзей такими мелодиями, каких еще не слышали в Москве. И вот мы представляли, как он ждет, чтобы в его индийском доме все уснули, усаживается на втором этаже к микрофону возле стереосистемы и, виртуозно играя микшерами и звукоснимателями, запускает мягкую ночную мелодию. Вот ее звучание уходит на второй план, и раздается бесконечно знакомый, мягкий, добрый голос. Надо сказать, профессионально поставленный голос радиожурналиста. Куда там современным радиомальцам с их мэканьем и бэканьем все четко и с богатством интонаций.

«Здорово, ребятишки! Сейчас ровно 12 часов ночи по делийскому времени, то бишь по-вашему 21.30. Ирина уже спит, она, правда, просила разбудить ее, чтобы принять участие в набалтывании этого устного письмеца, но мне жалко будить ее, пусть спит, а утром присоединится. А сейчас я хочу вам сказать: доброй ночи! Хотя, может быть, у вас утро, день или вечер, но хочется мне сказать вам: доброй ночи! Ибо это самое главное. Ибо если еще и ночь недобрая, то тогда просто нечего пожелать. Я сейчас дико-дико трезвый, трезвый в доску. И поэтому не будет красивых, тонких, умных слов в этом письме. Но все равно оно будет искреннее, и искренность эта не будет пьяной».

В одном из своих ранних стихотворений Морозов признавался:

 

Как я боюсь красивых слов,

как страшен их напор!

У правды испокон веков

был проще разговор:

теченье медленной реки,

стремительность ракет…

Пожатье тихое руки

и выстрел в сердце «нет!»

И жизнь, и смерть, и жуть войны.

И атома расщеп.

И осознание вины.

И вообще...

 

Тут отголосок тех времен, когда автор стихов был еще «чистым», или «карьерным», дипломатом, работая после окончания МГИМО в Непале. Но первой его супруге захотелось делать свою карьеру, и она вернулась в Москву. Тогда совслужащим не полагалось находиться в долгой загранкомандировке без жены (между прочим, разумный был порядок), и Гена вскоре тоже оказался в столице нашей Родины, но уже без работы: он оказался никому не нужным в центральном аппарате МИДа. Друзья студенческих лет Сергей Муратов и Леонид Золотаревский посоветовали: иди на радио, там на заграницу вещают на всяких языках, может, твои хинди и урду пригодятся. Так Морозов стал журналистом. Вскоре за широту характера и умение привлекать к себе людей, за теплоту, за талант на дружбу молодежь редакции иновещания Радиокомитета выбирает его комсомольским секретарем. Это был, говорят, удивительный комитет комсомола, возникший на волне хрущевской «оттепели». Туда входил, например, Юра Визбор, который гораздо позже вспоминал об этом, посвятив Геннадию Морозову свою песню про дипломатов: «Ах, не слабы, братцы, ох не слабы / блеск волны и тихий плеск весла, / крокодилы, пальмы, баобабы / и жена французского посла». Что касается послов или их жен не знаю. Но посланцы стран НАТО, видимо, теперь входили в круг интересов Морозова. Как во время Второй мировой войны многое решалось разведчиками в Турции и Японии, так и позже. Чего тут скрывать. Талант общения Морозова показался ценным нашим спецслужбам.

Крутится старая кассета, звучит мелодия светлая. Микшируется.

«Под такую музыку всегда почему-то мне грустно. Вот именно под эту мелодию я набросал новеллку, которую сейчас прочту.

Мимо проходит не только зрелость, мимо проходит детство дочери. По утрам она входит в комнату, прислоняется серебряной головкой к моему вспотевшему плечу, звонко шепчет: «Пора, папа, вставай! Ты у нас самый ленивый, самый добрый, самый умный, но надо вставать, потому что кто еще повезет меня на машине в школу?». Я смотрю в ее глаза и говорю: «Встаю, уже встал, уже еду, мы уже в школе». В комнату входит жена. «Вставай, говорит она, надо везти Катю». Встаю, потому что сказка окончена, как ночь, и не могу сказать: «Я уже встал, мы уже в школе». Это смешно. Неуместно, поздно. И детство моей дочери проходит мимо».

Это все Гена читал на фоне чуть слышной нежной мелодии. И вдруг разудалый рок-н-ролл, большой оркестр Джеймса Ласта. Морозов дал московским друзьям послушать всласть, потом смикшировал, заговорил:

«Так и жизнь состоит из таких вот разных пластинок. И грустных, и таких искрометных. Так и должно быть. А иначе скучно. Просто скучно жить иначе. Под эту музыку мне вспомнился анекдот, его только что привезли из Москвы, все про того же Иванова в школе...».

Поскольку анекдот старый, я его пересказывать не буду. Письмо, напомню, из 1970 года. Теперь у нас развелось много радиостанций, где музыка чередуется с анекдотами и разговорами ведущих. Мне кажется, Морозов мог бы стать классным ди-джеем. А возможно, он уже тогда знал это слово и этот формат передач, вот и открыл его для друзей тридцать с лишним лет назад.

Оркестр продолжает рок-попурри, фоном пошли какие-то шумы энергичного праздничного застолья с танцами, кто-то даже насвистывает.

«Много музыки, мало слов. Если бы я сейчас только ставил пластинки и говорил: вот эта музыка мне нравится, а эта нравится очень, а эта мне противна... Тогда, наверное, получилось бы самое глубокое и откровенное письмо для тех, кто чувствует, как я. Если люди пользуются только словами, то поймут, что они разные, через два года или пять лет. Ведь очень часто мыслят люди одинаково. Но одинаково чувствуют очень редко. Мне кажется, что друзья это те, кто одинаково чувствует. И чем более одинаково чувствуют, сопереживают, сочувствуют, тем больше они друзья!».

Джеймс Ласт выводится на полную громкость, и Морозов начинает подпевать: «О, друзья, о, друзья... аля, трам-пам-пам...». Затем ритм меняется: видимо, сменил пластинку.

«Ну что? Рассказать вам, как я живу? В основном вы знаете это. Ведь я уже три раза был в отпуске. Работаю много, суета большая. Но стал немножко внутренне спокойнее, собраннее, что позволяет писать почти каждый день на радио, даже кое-что писать для себя, многое осмысливать, делать какие-то выводы и даже иногда ходить в кино и изредка в бассейн».

Медленный ритм, какая-то серебряная труба поет в индийской ночи.

«Ну вот, моя любимая мелодия, слышите, пластинка уже шуршит так я ее заиграл. Моя коллекция пластинок пополняется. И когда я окончательно вернусь домой как мы долго и хорошо будем их слушать. К слову сказать, подавляющее большинство наших людей почти все увозят и купленные магнитофоны, и купленные системы, и пластинки в Москву, в отпуск. И хотя им предстоит здесь жить еще два года, три или четыре, эти вещи лежат там. А здесь они живут тихо-тихо. Музыки нет. Ты приходишь в гости, тебя угощают чаем или вообще не угощают. Тишина. Иногда говорят о технике, о музыке с непременным лейтмотивом: «Вот у меня в Москве...». И так во всем. Большинство наших людей здесь не живет, а существует. И Москва для них как рай для верующего: «Чем хуже я буду жить здесь, тем лучше там». Я предпочитаю попасть в ад, но жить нормально и здесь».

И мы действительно потом «долго и хорошо» слушали морозовские пластинки в его квартире в Сокольниках. Каждый его приезд в Москву был для друзей радостным событием. Надо ли говорить, что он всегда являлся с подарками, у всех нас уже были часы «Сейко» и пробковые шлемы. Кому-то он вез редкое лекарство, кому-то те же кассеты дикий дефицит. Не это, однако, было главным. Он собирал у себя людей, в общем, приятных друг другу, но без Гены общения у них (то есть у нас всех) как-то не получалось. А тут праздник, да и только! С выездами куда-нибудь на Волгу или под Воронеж, на Кавказ или в Ленинград. За морозовской «Волгой» иногда мчались две-три машины телевизионщиков, радистов и друзей из «родственного Комитета». От них, а не от него я узнавал о «потусторонних» делах Геннадия. В каком он сейчас звании, какими орденами награжден. Как его чуть не расстреляли в Бангладеш, да спасло обаяние. Я этих орденов не видел, хотя после очередных зигзагов в наших личных жизнях мы некоторое время жили вместе, а потом встречались каждый день. То у меня на первом этаже в «хрущевке», то у него на 23-м, в кооперативе на Ленинском проспекте. По соседству. Потом я узнал, что ордена он показал дочери Кате, когда той исполнилось 18 лет, и рассказал, кем на самом деле работает. Объяснил, что это работа, необходимая Родине.

Приезжал к нам сосед Морозова еще по Сокольникам Витя Вучетич, тоже в очередном разводе. Артистичный, неунывающий, он однажды раскрутил-таки Морозова на одну «шпионскую историю». Как, уходя от наружного наблюдения, Гена зацепил машиной тележку велорикши. Человек упал. Морозов вышел из машины, стал оказывать помощь. Подоспела «наружка», которая потеряла было своего «клиента», и тоже по-товарищески принялась помогать. Джентльменские были отношения. Но когда надо оторваться, то уж, мужики, извините...

А вообще обсуждать эти темы Геннадий не любил, да и без того нам было о чем поговорить. Он рассказывал о фантастических красотах юго-восточного «угла» Азии, об обычаях тамошних народов. И почти всегда эти его рассказы заканчивались болевой для него темой его потрясала ужасающая нищета людская.

«Как будто высохли на солнце руки, ноги. Я много видел их, стоявших на дороге с мольбой о подаянии. Они кричали мне о горестной судьбе, о том, что негде жить. Но я другого не могу забыть слепого старика, хранившего молчанье. Он молча принимал скупое подаянье и мне не отвечал, больной, слепой старик. Он гордо нес в пустых глазах отчаянье и все молчал. И понял я: ужасно то молчанье. Молчанье, что рождает крик».

Но чаще он писал «для себя» совсем другое любовную или гражданскую лирику в духе немодной уже «оттепели» 60-х. «Пик судьбы» вышел из-под его пера, когда ему исполнилось 45. Корреспондент Гостелерадио в Индонезии, подполковник внешней разведки КГБ, общий любимец... Казалось бы, чего еще желать? А он писал:

 

Я пик судьбы своей прошел,

и был он невелик

Сказать, что жил я хорошо,

мне правда не велит.

Сказать, что плохо жил, нельзя

запротестует ложь.

Я жил, как все живем, друзья,

ведь я на вас похож.

Похож на тех, кто преуспел

и кем-то в жизни стал.

На тех, кто что-то не успел

и молодым устал.

Похож на тех, кто был любим

и сам, увы, любил.

На тех, кто для нее любым,

а не любимым был.

На сеявших добро похож

и пожинавших зло.

На тех, кому везло. И что ж?

В конце не повезло.

 

Вучетич исполнял эти стихи как песню, под гитару. У меня есть и эта кассета, да и с Витей мы встречаемся до сих пор каждый год в день рождения Морозова 15 марта.

Но вернемся к «говорящему письму» из 70-го. После одной лирической мелодии пошла другая, задумчивая. И тут Морозов занялся самокритикой:

«В этой музыке ты течешь по уже сделанным кем-то берегам, скованный ими, как по каналу. Может быть, канал более полезен, чем река, он прямее, течет туда, куда его пустили люди. А река течет туда, куда она хочет течь. Но если река мощная, если она полноводная она приносит огромную пользу людям, хотя и течет, куда хочет. Она куда-то впадает, наполняет какие-то водоемы собой. И если она быстрая, красивая, интересная, то и в верхнем, и в среднем течении приносит пользу, хотя у нее очень много всяких заворотов, изгибов, излучин. Левый берег у рек пологий, а правый крутой. Почему так? Чувствую, что надо менять пластинку. А то меня, как реку, несет куда-то не туда. А я не знаю, полноводная ли, быстрая, красивая, интересная ли я река. Плыть, куда хочешь, можно лишь если ты уверен, что, даже отходя от намеченной цели, даже затекая куда-то далеко направо, потом возвращаясь налево, ты все-таки к цели пробираешься».

Польза людям... Какая еще цель могла быть у Морозова? Что не карьера это точно. Иначе не было бы у него всех этих заворотов и излучин в личной жизни, из-за которых случился после Индонезии большой перерыв в загранкомандировках.

В последние годы жизни Геннадий Морозов каждый день ездил на работу в Ясенево, в Службу внешней разведки. Он высоко ценил своего руководителя Евгения Максимовича Примакова, все было спокойно. Выпал, правда, вроде бы формальный рубеж. По возрасту полагалось перейти из кадровых офицеров в служащие. 1 декабря 1994 года такой переход состоялся, а 7 декабря Морозов скоропостижно умер. Выступавший на похоронах представитель разведки сказал, что полковник Морозов был настоящим мужественным офицером и талантливым аналитиком. Взвод автоматчиков рванул в небо холостыми очередями нашему другу отдавали воинские почести. Гроб ушел в подземелье крематория, только ордена остались на специальных подушечках. Я так и не успел их рассмотреть.

12 декабря, через пять дней, друзья сдали в типографию подготовленную им книжку стихов. Сам он не нашел для этого времени. А скорее, не был уверен, достаточно ли красивая, полноводная, интересная река его жизни. Зря сомневался. Друзьям очень его не хватает. Нет у нас морозовского таланта общения. Хотя, надо сказать, никто не был так требователен к друзьям, как он. Если кто-то из нас в чем-то лукавил, приспосабливался, мельчил Морозов прямо в лицо говорил ему все, что думает. Как в этом его стихотворении, имевшем, наверно, конкретного адресата:

 

Нет врагов у тебя, нет врагов

среди умных и дураков,

среди честных и сволочей,

среди тружеников и рвачей.

Нет врагов у тебя, нет врагов.

Ты срываешь улыбку со всех,

ты со всеми за руку, свой.

А ведь вдуматься ты ни с кем

не бываешь самим собой.

Да, умен ты в кругу друзей,

но как глуп ты среди дураков,

и ты сволочь среди сволочей,

будь ты трижды и не таков.

И ты жаден, когда рвачу

по-приятельски бьешь по плечу,

и улыбка лжива твоя,

когда жмешь ты руку лжецу,

и подлец ты, когда, тая

правду-матку, льстишь подлецу.

Нет врагов у тебя, нет врагов.

И ты учишь искусству жить

нас, по-твоему, дураков,

что сумели врагов нажить.

Да, сумели, смогли, сдюжили.

Это честь — врагов заиметь.

Ведь иметь их хотя бы дюжину

это надобно, брат, суметь:

заслужить, добиться и выстоять

под угрозами, может, под выстрелами,

под насмешками, может, под взятками,

под анонимками быстрыми

и под сплетнями вязкими.

Нет врагов у тебя, нет врагов.

Будь же счастлив во веки веков.

 

А закончить я хочу все-таки той радиопередачей для друзей, записанной осенью 1970 года. Того, давнего Морозова я вспоминаю чаще всего. Из моей стереосистемы опять звучит музыка, раздается его голос:

«Что-то зашуршало в углу, я подошел и вспомнил, что сегодня ездил в деревню за мангустой для Катьки. Мангуст там не оказалось, они будут в пятницу, и я ей купил маленького индийского ежика. Есть здесь в 30 километрах от Дели деревня, где все население занимается дрессировкой змей. Мангусты нужны им для того, чтобы сводить их с кобрами. Как правило, в бою побеждает мангуста. Я три или четыре боя видел, их прекращал дрессировщик, потому что мангуста могла загубить кобру, а кобры здесь очень дорого стоят А вообще мангуста ласковый, привязчивый зверек, напоминает кошку.

Приехав сегодня в деревню, мы увидели этих дрессировщиков. Машину окружило человек 2030, и вперед выбился парень с опухшей рукой. Вы знаете, есть слоновая болезнь, когда ноги как колонны Большого театра, а у него такая рука. Он ее еле держал на перевязи и поддерживал другой рукой. Это его 10 дней назад укусила кобра. Рука совершенно черная. Но говорят, сейчас уже все о'кей, через несколько месяцев он сможет шевелить пальцами. Вот что такое кобра.

А ежик шуршит у меня в углу, невероятно смешной ежик. Ирина сказала, что это помесь ежа с зайцем. У него длинные уши, таких ушей я никогда не видел. Забавный маленький ежонок. Катька полдня с ним возилась. А в пятницу я поеду за мангустой...».

В традициях наших детективов эту мою композицию о разведчике, журналисте и поэте я назвал так: «Мангусты будут в пятницу». Можно бы и по-другому: «Ди-джей из КГБ».

И тут я почувствовал: слезы у меня наворачиваются...

в начало

 

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

АРКАДИЙ РАЙКИН

 

Дураки, как вы знаете, бывают летние и зимние. Разницу знаете? Нет?

Зимний дурак, когда входит к вам, снимает боты, снимает шубу, разворачивает шарф, снимает шапку. А когда он разделся, вы поняли, что это вошел дурак. А летний дурак ему раздеваться не надо.

Вот люди, которые занимаются пропагандой, должны быть умными людьми. Не летними и не зимними дураками. Я на одной станции видел транспарант «Вперед к коммунизму», а чуть ниже была большая вывеска «Зал ожидания».

Аркадий Райкин говорил это нам в Репине, на Карельском перешейке, в